Антикварий

Я знал Ансельмо. Умный, осторожный,
Он с мудростью лукавство сочетал.
Бывал он и капризен, как ребенок,
Он быстро мог утешиться игрушкой:
Собраньем сказок с выцветшей гравюрой,
Иль звяканьем заржавленной медали.
Иль старой песенкой, впервые спетой
Над колыбелью короля Пипина.

От автора

Настоящей книгой завершается серия повествований, задуманных с целью описать шотландские нравы трех различных периодов: «Уэверли» охватывает эпоху наших отцов, «Гай Мэннеринг» — время нашей юности, «Антикварий» же относится к последнему десятилетию восемнадцатого века. Я стремился — особенно в двух последних произведениях — искать прообразы главных действующих лиц в той части общества, которая менее всего поддается воздействию всеобщей взаимной полировки, постепенно сглаживающей различия в нравах разных наций. С той же средой я связал и многие сцены, в которых старался изобразить игру страстей более высоких и бурных, потому что люди низших классов меньше привыкли подавлять свои чувства и потому что — в этом я вполне согласен с моим другом Вордсвортом — они редко упускают случай выразить их сочным и чрезвычайно сильным языком. Этим, по моему мнению, отличаются жители сельских местностей моей родины, представители среды, с которой я давно и близко знаком. Античная сила и простота их языка, часто уснащенная восточным красноречием Священного писания в устах наиболее развитых из них, придают пафос их горю и достоинство их негодованию.

Я больше заботился о подробном описании нравов и обычаев, нежели об искусном и сложном развитии сюжета, и могу лишь пожалеть, что не был в силах объединить оба эти требования, предъявляемые к хорошему роману.

Похождения подлого «чародея» могут показаться надуманными и малоправдоподобными. Но мы за последнее время наблюдали гораздо более яркие случаи вреднейшего суеверия, и читатель может не сомневаться, что эта часть повествования основана на действительном происшествии.

Мне остается лишь выразить свою благодарность читателям за исключительно теплый прием, оказанный ими произведениям, в заслугу которым можно поставить разве что верность колорита, и почтительно откланяться, так как едва ли я буду еще иметь возможность обращаться к благосклонности читателей.

***

К приведенным выше словам автора, предпосланным первому изданию «Антиквария», в настоящем издании необходимо добавить несколько слов, заимствованных из введения к «Хроникам Кэнонгейта» и касающихся личности Джонатана Олдбока.

Замечу здесь, что, считая обращение к историческим событиям неотъемлемым правом писателя, я ни разу не вторгался в чью-либо частную жизнь. Конечно, черты разных лиц, до сих пор живых и уже умерших, с которыми я когда-либо встречался в обществе, неизбежно попадали под мое перо в таких произведениях, как «Уэверли», и в тех, что за ним последовали. Но я неизменно старался обобщать свои портреты, с тем чтобы они в целом казались плодом фантазии, хотя и сохраняли сходство с подлинными людьми. И тут я должен признать, что мои усилия не всегда увенчивались успехом. Встречаются люди с такой яркой индивидуальностью, что при описании их главной, наиболее характерной черты они сразу же встают перед вами во всем своем неповторимом облике. Так, образ Джонатана Олдбока в «Антикварии» отчасти списан с одного друга моей юности, который познакомил меня с Шекспиром и оказал мне ряд других неоценимых услуг. Мне казалось, что я очень тщательно замаскировал сходство и что этого человека не мог бы узнать никто из его современников. Однако я заблуждался и невольно выдал то, что хотел сохранить в тайне, ибо, как я узнал впоследствии, некий весьма почтенный джентльмен, один из немногих еще оставшихся в живых друзей моего отца и проницательный критик, после выхода в свет моей книги заметил, что он прекрасно знает, кто ее автор, так как узнал в антикварии характерные черты очень близкого друга семьи моего отца.

Мне остается лишь просить читателя не думать, что у моего уважаемого покойного друга была такая же родословная, как у мистера Олдбока, или что события его жизни походили на приключения, приписанные мной вымышленному лицу. В романе нет ни одного эпизода, взятого из действительности, за исключением разве того, что мой друг жил в старинном доме близ процветающего морского порта и что автору довелось быть свидетелем разговора между этим другом и содержательницей почтового дилижанса, разговора, весьма похожего на тот, с которого начинается история антиквария. Добрый, хоть и несколько раздражительный нрав, ученость, остроумие и шутливая веселость, некоторая чудаковатость, присущая старому холостяку, здравость суждений, подкрепляемых подчас своеобразием языка, — вот, по мнению автора, единственные особенности, роднящие детище его воображения с благожелательным и милым старым другом.

Важная роль нищего в нижеследующем повествовании побуждает автора высказать несколько замечаний о людях этого типа, которые в прежнее время часто встречались в Шотландии, но теперь уже почти перевелись.

В старину в Шотландии было много таких нищих, которых отнюдь нельзя смешивать с нынешними, совершенно опустившимися бродягами-попрошайками. Те из них, кто постоянно скитался по определенной местности, обычно находили хороший прием как в сенях фермеров, так и на кухнях сельских джентльменов. Мартин, автор «Reliquiae Divi Sancti Andreae» note 1, написанных в 1683 году, рассказывает о некоторых представителях этого сословия в таких выражениях, что антикварий вроде мистера Олдбока пожалел бы о том, что они уже исчезли. Мартин высказывает мысль, что они происходят от древних бардов, и далее говорит: «Население, да и они сами называют себя „джоки“ note 2 и странствуют, выпрашивая милостыню. Они многое видят и слышат на своем веку и до сих пор помнят и могут воспроизвести «слоггорн» note 3 большинства древнейших шотландских кланов. С некоторыми из джоки я беседовал и нашел их разумными и сдержанными. Один из них сказал мне, что на всем острове их осталось теперь не более десяти человек, однако еще на его памяти их было так много, что одно время он входил в компанию из пяти человек, обычно собиравшихся на паперти церкви Сент-Эндрюс».

Этот тип шотландских джоки, по-видимому, давно вымер. Но нищий прежних лет, даже и в мое время, подобно «беккоху», ирландскому странствующему калеке, обретал себе приют не только тем, что жаловался на свои несчастья. Часто это был балагур и насмешник, который не лез за словом в карман и не стеснялся даже иной раз пройтись на счет людей уважаемых, ибо его заплатанный плащ давал ему привилегии старинного шута. Для такого «убогого», принадлежавшего к более уважаемому классу, очень важно было иметь хорошо подвешенный язык, то есть уметь вести быстрый и остроумный диалог. Недаром Бернс, который испытывал истинное наслаждение, беседуя с такими людьми, с такой мрачной решимостью взирал на будущее, когда, как ему казалось, и он сможет стать членом их странствующего братства. В своих поэтических произведениях Бернс упоминает о нем так часто, словно хочет сказать, что не считает подобное завершение своей судьбы таким уж невозможным. Так, в прекрасном посвящении своих сочинений Гэвину Гамильтону он говорит:

А не смогу коня взнуздать,

На хлеб пойду я собирать.

Также в послании к Дэви, собрату-поэту, он указывает, что их деятельность может закончиться так:

Коль станет нам невмоготу,

Ну что ж, пойдем просить.

Заметив, что:

Искать в сарае кров ночной,

Коль ты усталый и больной,

Поистине — беда! — бард, как истинный поэт, говорит о свободе и наслаждении красотами природы, способными уравновесить тяготы и необеспеченность жизни даже нищего. В одном из своих писем в прозе — не припомню, где именно, — Бернс обращается к этой мысли еще более серьезно, считая, что жизнь нищего неплохо приноровлена к его привычкам и материальным возможностям.

Но если Роберт Бернс без особого ужаса взирал на жизнь шотландского нищего восемнадцатого века, автор едва ли допустил ошибку, придав Эди Охилтри некоторую поэтичность и личное достоинство, не соответствующее его жалкой профессии. И в самом деле, вся эта категория нищих пользовалась известными привилегиями. Им охотна предоставляли приют в какой-нибудь служебной пристройке, а в обычном подаянии в виде куска хлеба им редко отказывал даже беднейший йомен. Все, что ему подавали, нищий распределял по различным мешкам, которыми была увешана его особа, и, таким образом, таскал с собой свое основное пропитание, которое он получал лишь за то, что дал себе труд попросить его. В домах дворян ему перепадали остатки мяса, а иной раз и старинная шотландская монета в двенадцать шотландских пенсов или, что то же самое, английское пенни — на нюхательный табак или виски. Собственно говоря, эти беспечные странники гораздо меньше страдали от подлинной нужды и недоедания, чем бедные фермеры, подававшие им милостыню.

А если, вдобавок к своим личным талантам, такой скиталец оказывался еще привилегированным «королевским молельщиком», или Голубым Плащом, это делало его аристократом среди людей его ремесла и обеспечивало ему уважение как весьма значительному лицу.

«Королевские молельщики» образуют особое сообщество пауперов, которым король Шотландии, по принятому в соответствии с велениями католической церкви обычаю, раздавал определенную милостыню и которые, в свою очередь, должны были молиться за благоденствие государя и всей державы. Это братство все еще существует. Число его членов равно числу лет его величества, и в каждый день рождения короля к списку прибавляется новый Голубой Плащ. В этот же знаменательный день каждый «молельщик» получает новый плащ из грубой ткани голубого цвета с оловянной бляхой, указывающей, что он имеет право просить милостыню по всей Шотландии, причем на него и его собратьев не распространяются никакие законы, направленные против назойливого попрошайничества и всех других видов нищенства. Вместе с плащом каждый нищий получает кожаный кошелек, содержащий столько шотландских шиллингов note 4, сколько лет исполнилось монарху. Таким образом, усердие их молений о здравии короля подогревается личной заинтересованностью в предмете их забот. В этот же день королевский капеллан произносит перед «молельщиками» проповедь, хотя (как отметил один из преподобных джентльменов) это самые нетерпеливые и невнимательные слушатели на свете. Возможно, что, по их мнению, им платят за их собственные молитвы, а не за выслушивание чужих. Еще более вероятно, что причина заключается в стремлении — естественном, хотя и не особенно похвальном в людях столь почтенных — скорей покончить с праздничным церемониалом и перейти к ожидающему их сытному завтраку из хлеба и эля, ибо все нравственные и религиозные поучения увенчиваются советом джонсоновского «седого отшельника» новообращенному:

Эх, мой друг, глотни пивца!

В отчетах казначейства можно найти много записей о вспомоществовании деньгами и одеждой этим престарелым «молельщикам». Следующая выдержка, любезно предоставленная мне архивариусом мистером Макдоналдом, может представить интерес для лиц, близких по вкусам к Джонатану Олдбоку из Монкбарнса.

ГОЛУБЫЕ ПЛАЩИ

В отчете сэра Роберта Мелвила из Мардокарни, помощника казначея короля Иакова VI, указаны следующие платежи:

Июнь 1590 г.

Мистеру Питеру Юнгу, раздатчику милостыни, за 24 плаща голубой ткани для 24 стариков, соответственно возрасту его величества, на что ушло 168 локтей ткани по цене 24 шиллинга за локоть: всего 201 ф. 12 ш.

За 16 локтей холста к упомянутым плащам по 10 шиллингов за локоть: всего 8 ф.

За вложение в 24 кошелька по 24 шиллинга: всего 28 ф. 16 ш.

Стоимость каждого кошелька 4 пенса: всего 8 ш.

За пошив упомянутых плащей: всего 8 ф.

В отчете Джона, графа Мара, генерального казначея Шотландии, и сэра Гидеона Мерри оф либанк, помощника казначея, также фигурируют Голубые Плащи:

Июнь 1617 г.

Джеймсу Мерри, купцу, за 306 с половиной локтей голубой ткани на плащи для 51 престарелого человека, соответственно возрасту его величества, по 40 шиллингов за локоть: всего 613 ф.

Рабочим за переноску ткани в дом Джеймса Эйкмена, портного: всего 13 ш. 4 п.

За 6 с половиной локтей войлока для вышеупомянутых плащей по 6 шиллингов 8 пенсов за локоть: всего 43 ш. 4 п.

Упомянутым рабочим за переноску плащей из дома Джеймса Эйкмена во дворец Холируд: всего 18 ш.

За пошив упомянутых 51 плаща по 12 шиллингов за штуку: всего 30 ф. 12 ш.

За 51 кошелек для упомянутых бедных: всего 51 ш.

Сэру Питеру Юнгу на вложение 51 шиллинга в каждый из кошельков для упомянутых бедных: всего 130 ф. 1 ш.

Тому же сэру Питеру на покупку хлеба и эля для упомянутых бедных: всего 6 ф. 13 ш. 4 п.

Тому же сэру Питеру для раздачи другим бедным: всего 100 ф.

В последний день июня доктору Юнгу, декану Уинчестерскому, раздатчику милостыни его величества, 25 фунтов стерлингов для раздачи бедным во время шествия его величества: всего 300 ф.

Мне остается лишь добавить, что, хотя институт «королевских молельщиков» все еще существует, их редко можно увидеть на улицах Эдинбурга, где они благодаря своеобразной одежде были раньше довольно характерными фигурами.

А теперь, описав род и вид, к которым принадлежал Эди Охилтри, автор хотел бы еще отметить, что, рассказывая об Эди, он имел в виду некоего Эндрю Джеммелза, старого нищего, которого много лет знали и должны еще помнить в долинах Галы, Твида, Этрика, Ярроу и прилегающих местностях.

Автор в юности неоднократно виделся и беседовал с Эндрю, но не помнит, имел ли тот звание Голубого Плаща. Это был замечательно красивый старик, очень высокий, с солдатской выправкой и речью воина. Выражение лица его свидетельствовало об уме, склонном к язвительности. В его движениях сквозило столько изящества, что возникало подозрение, не позирует ли он. Все его движения отличались такой удивительной четкостью и пластичностью, что он в любую минуту мог бы послужить моделью для художника. Ему был не свойствен жалостливый тон его собратьев. Потребности его сводились к пище и крову или малой толике денег, и он просил и принимал подаяние как нечто должное. Он мог спеть веселую песню, рассказать занятную историю и отпустить сочную шутку. Его остроты по глубине не уступали суждениям шекспировских шутов, но только он не прикрывался, подобно им, плащом безумия. Страх перед его насмешками, как и добрые чувства, которые питало к нему население, везде обеспечивали ему хороший прием. Действительно, острое словечко Эндрю Джеммелза, особенно если он метил в какую-нибудь значительную особу, облетало всю посещаемую им округу так же неизменно, как bon mot note 5 завзятого острослова распространяется в светском кругу. Многие из его удачных выпадов до сих пор живы в той округе, но они в общем носят слишком местный и личный характер, чтобы стоило их здесь приводить.

По всему, что я о нем слышал, Эндрю многим отличался от обыкновенных бродяг. Так, он охотно играл в карты и кости со всяким, кто искал подобного развлечения. Это гораздо характернее для ирландского странствующего игрока, чем для шотландского нищего. Покойный доктор Роберт Дуглас, галасшильский пастор, уверял автора, что в последний раз видел Эндрю Джеммелза за игрой в брэг с одним богатым и знатным джентльменом. Для соблюдения должной дистанции стороны расположились у открытого окна замка, причем лэрд сидел в кресле внутри, а нищий — на табурете во дворе, игра же шла на подоконнике. Ставкой была порядочная кучка серебра. Когда автор выразил некоторое удивление, доктор Дуглас заметил, что лэрд, несомненно, был шутник и чудак, но что многие солидные люди в те времена, подобно ему, не усмотрели бы ничего особенного в том, чтобы провести часок за картами или беседой с Эндрю Джеммелзом.

Этот замечательный нищий обычно имел при себе — по крайней мере многие так думали — столько денег, что современные разбойники сочли бы их достаточной ценой за его жизнь. Однажды некий сельский джентльмен, известный своей скупостью, встретил Эндрю, высказал большое сожаление, что не имеет в кармане мелочи, а то дал бы ему шесть пенсов. «Я могу разменять вам фунт», — ответил Эндрю.

Подобно большинству людей, поднявшихся до вершин мастерства в своей профессии, Эндрю Джеммелз часто сетовал на упадок, который на его глазах претерпело нищенство. Как род занятий, однажды сказал Эндрю, оно теперь приносит на сорок фунтов в год меньше, чем когда он впервые взялся за это дело. В другой раз он заметил, что собирание милостыни в последние годы уже не занятие для джентльмена и что, будь у него хоть двенадцать сыновей, он и тогда не соблазнился бы мыслью воспитать даже одного из них так, чтобы тот пошел по стопам отца.

Когда и где этот laudatur temporis acti note 6 окончил свои скитания, автор достоверно не знает. Но вероятнее всего, как говорит Бернс:

Он умер смертью старых кляч

В канаве за селом.

К портретам Эди Охилтри и Эндрю Джеммелза автор может присоединить еще один, полагая, что вместе они образуют как бы небольшую галерею, открытую для всего, что может осветить нравы минувших лет или развлечь читателя.

Сотоварищи автора по Эдинбургскому университету, вероятно, помнят худую, изможденную фигуру почтенного старого нищего, который стоял у снесенных теперь уже ворот в переулке Поттера и, ни слова не говоря, слегка кланялся и протягивал — нисколько не назойливо — шляпу в сторону каждого пешехода. Этот человек благодаря своей молчаливости и бледному, истощенному виду паломника из дальних стран собирал такую же дань, какую Эндрю Джеммелзу приносили его насмешки и величественная осанка. Говорили, что у него хватает средств, чтобы содержать сына, студента богословского факультета, у ворот которого просил милостыню отец. Молодой человек отличался скромностью и прилежно учился, поэтому какой-то его однокурсник, чьи родители принадлежали к не особенно высокому кругу, пожалел его и пытался утешить, любезно с ним разговаривая, когда увидел, что другие студенты, заподозрив тайну его рождения, совершенно от него отстранились. Старый нищий проникся благодарностью за такое внимание к сыну и однажды, когда приветливый студент проходил мимо, шагнул вперед, словно желая преградить ему путь. Студент вынул полпенни, думая, что дело идет о подаянии, но, к своему удивлению, выслушал изъявления признательности за проявленную к Джемми доброту, а затем — сердечное приглашение на обед в ближайшую субботу. «Подкрепимся бараньей лопаткой с картофелем, — сообщил нищий и добавил: — Наденьте чистую рубашку — у меня будут еще гости». У студента было сильное искушение принять столь сердечное предложение, как многие в подобном случае, вероятно, и сделали бы. Но так как его мотивы могли быть неверно истолкованы, он все же счел более осторожным, учитывая общественное положение старика, отклонить приглашение.

Таковы особенности нищенства в Шотландии, о которых мы сообщили в пояснение к роману, где представитель этой профессии играет значительную роль. Мы полагаем, что доказали право Эди Охилтри на отведенное ему видное место, ибо знавали нищего, который играл в карты с важной особой, и другого, который давал званые обеды.

Не знаю, стоит ли упоминать, что «Антикварий» при его первоначальном выходе в свет был принят менее благосклонно, чем его предшественники, но с течением времени снискал равную, а в глазах некоторых читателей — даже большую популярность.

ГЛАВА I

Карету кликните! Карету кликнуть!

И пусть, кто кличет, кличет во весь голос!

И пусть карету только кличет он!

Что дал бы за карету я! О боги!

«Chrononhotonthologos»

Прекрасным летним утром — это было в конце восемнадцатого века — молодой человек благородной наружности, направлявшийся в северо-восточную часть Шотландии, запасся билетом для проезда в одном из тех дилижансов, что ходят между Эдинбургом и Куинсферри, где, как показывает само название и как хорошо известно всем моим северным читателям, существует перевоз через залив Ферт-оф-Форт. Карета рассчитана на шесть пассажиров, не считая тех, которых кучеру случается подсадить в пути, стеснив этим людей, законно занимающих места. Билеты на проезд в этом малоудобном экипаже продавала пожилая особа с пронзительным взором и с очками на очень тонком носу, занимавшая на Хай-стрит подвал, куда вела крутая лестница в один пролет и где она предлагала тесемки, нитки, иголки, мотки шерстяной пряжи, грубое полотно и другие предметы женского обихода тем, у кого хватало смелости и умения спуститься в глубины ее жилища, не полетев вверх тормашками и не свалив многочисленные товары, которые были нагромождены по обе стороны этого крутого спуска и своим видом указывали на характер производившейся внизу торговли.

Объявление, написанное от руки и наклеенное на выступавшую из стены доску, гласило, что дилижанс на Куинсферри, иначе — «Хоузская карета», отходит во вторник пятнадцатого июля 17**года ровно в двенадцать часов, дабы пассажиры успели воспользоваться приливом для переправы через Ферт-оф-Форт. Объявление в данном случае лгало, как обычно лгут все официальные объявления, ибо на колокольне Сент-Джайлза, а затем на Тронской церкви уже отзвонили этот час, а экипаж все еще не появлялся на указанной стоянке. Правда, было взято всего лишь два билета; возможно также, что у леди из подземного обиталища было соглашение с ее автомедоном, чтобы он при таких обстоятельствах немного запаздывал, — глядишь, кто-нибудь и займет свободные места! Может быть также, что означенному автомедону пришлось участвовать в похоронах и он задержался, снимая со своей колымаги траурные украшения; может быть, он замешкался, распивая со своим другом конюхом лишнюю четверть шотландской пинты; может быть… Короче говоря, он не появлялся.

К молодому человеку, уже начинавшему терять терпение, теперь присоединился товарищ по несчастью — много бывает таких мелких несчастий в человеческой жизни! Это был обладатель второго билета. Человека, который вознамерился отправиться в путешествие, обычно легко отличить от его сограждан. Сапоги, длинное пальто, зонтик, небольшой пакет в руке, шляпа, надвинутая на сурово насупленные брови, решительная и важная походка, краткие ответы на приветствия никуда не торопящихся знакомых, — все это признаки, по которым опытный пассажир почтовой кареты или дилижанса может даже издали узнать будущего спутника, приближающегося к месту встречи. И тогда умудренный опытом первый пассажир спешит обеспечить себе лучшее сиденье и как можно удобнее пристроить свой багаж до прибытия соперника. Однако наш молодой человек, не отличавшийся особой предусмотрительностью, да и вообще, за отсутствием дилижанса, лишенный возможности воспользоваться своим правом преимущественного выбора, развлекался тем, что старался угадать род занятий и звание того лица, которое теперь приближалось к конторе дилижансов.

Это был благообразный человек лет шестидесяти или даже больше, но отличный цвет лица и твердый шаг свидетельствовали о том, что годы не нанесли ущерба его здоровью и силам. Лицо его с несколько жесткими чертами и умными, проницательными глазами было явно выраженного шотландского типа; обычно серьезное, оно оживлялось еле уловимым выражением насмешливости. Сюртук и панталоны были у него одного цвета и гармонировали с возрастом и внушительным видом их владельца, а хорошо взбитый и напудренный парик и шляпа с широкими опущенными полями, казалось, говорили о принадлежности его к ученому сословию. Он мог быть священником, однако производил впечатление скорее светского человека, чем представителя шотландской церкви, а первые же сказанные им вслух слова устранили всякие сомнения на этот счет. Он приблизился торопливым шагом и, бросив тревожный взгляд на циферблат церковных часов, а затем туда, где должен был находиться дилижанс, воскликнул:

— Черт возьми, я все-таки опоздал!

Молодой человек успокоил его, сказав, что дилижанс еще не прибыл. Старый джентльмен, должно быть, сознавая, что сам был не слишком точен, сначала не находил в себе смелости бранить за то же возницу. Он взял пакет, по-видимому содержавший книгу большого формата, из рук пришедшего с ним мальчугана и, погладив его по голове, велел идти назад и сказать мистеру Б, что если бы он знал, как много у него останется времени, он бы еще поторговался. Потом он добавил, чтобы паренек побольше думал о своем ремесле, и тогда из него выйдет самый преуспевающий юноша, какой когда-либо сметал пыль с фолиантов. Мальчуган медлил — вероятно, в надежде на пенни для покупки игральных шариков. Но он ничего не дождался. Джентльмен прислонил пакет к одному из столбиков у начала лестницы и, повернувшись к первому путешественнику, минут пять молча ждал прибытия запоздавшего дилижанса.

Наконец, раза два нетерпеливо взглянув на минутную стрелку башенных часов, сверив их со своими — огромной, старинной золотой луковицей с репетицией — и скривив физиономию, а затем сердито и многозначительно фыркнув, он окликнул старую пещерную даму:

— Хозяйка! .. Как, черт возьми, ее зовут? .. Миссис Мак-Люхар!

Миссис Мак-Люхар, понимая, что в предстоящей стычке ей придется играть роль обороняющейся стороны, не торопилась открывать диспут и медлила с ответом.

— Миссис Мак-Люхар! Хозяйка! — повысил голос джентльмен и продолжал уже в сторону: — Глупая старая карга — да она глуха как колода! .. Послушайте, миссис Мак-Люхар!

— Я сейчас обслуживаю покупательницу… Право же, милочка, я не могу уступить ни гроша!

— Эй вы! — не унимался пассажир. — По-вашему, мы так и будем торчать здесь весь день, пока вы не вытянете из бедной девчонки половину ее годового жалованья, да еще вместе с праздничными подарками?

— Вытяну? ! — подхватила миссис Мак-Люхар, готовая начать спор с более выгодных позиций. — Я возмущена вашими словами, сэр! Вы невежа, и я не желаю, чтобы вы стояли тут и поносили меня на моем собственном пороге!

— Эта женщина, — сказал старый джентльмен, лукаво взглянув на посланного ему судьбой попутчика, — не понимает делового языка. Эй, послушайте, — снова обратился он в сторону подвала, — я и не думаю порочить вашу честь, но я желаю знать, куда делся дилижанс.

— Чего вам нужно? — отозвалась миссис Мак-Люхар, снова впадая в глухоту.

— Мы, сударыня, — сказал молодой незнакомец, — взяли билеты, чтобы ехать в Куинсферри с вашим дилижансом…

— … который должен был быть уже на полпути туда, — продолжал старший и более нетерпеливый путешественник, распаляясь все более. — Теперь мы, по всей видимости, упустим прилив, а у меня важные дела на той стороне, и ваш проклятый дилижанс…

— Дилижанс? .. Господи помилуй! Неужто его еще нет? — удивилась старая леди, и ее резкий, негодующий тон перешел в виноватое хныканье.

— Так вы ждете дилижанса?

— А чего ради мы стали бы жариться на солнце возле этой канавы, бессовестная вы женщина!

Теперь миссис Мак-Люхар поднялась по своему трапу (ибо хотя эта лестница и была каменной, она скорее походила на трап) настолько, что ее нос пришелся вровень с мостовой. Затем, протерев очки, чтобы лучше рассмотреть то, чего, как она отлично знала, вовсе нельзя было увидеть, старуха воскликнула с хорошо разыгранным удивлением:

— Господи помилуй! Видано ли что-нибудь подобное?

— Да, мерзавка! — загремел путешественник. — Многие видели подобное, и все будут видеть подобное, кому придется иметь дело с вашим пакостным полом.

Он яростно зашагал взад и вперед, и каждый раз, проходя мимо входа в лавку, подобно кораблю, который, поравнявшись с неприятельской крепостью, дает по ней всем бортом залп, палил жалобами, угрозами и упреками в ошеломленную миссис Мак-Люхар. Он возьмет почтовую карету; он кликнет наемный экипаж; он добудет четверку лошадей. Ему необходимо, совершенно необходимо быть сегодня же на Северной стороне, и все расходы по его поездке, включая убытки, прямые и косвенные, возникшие от задержки, падут на злополучную голову миссис Мак-Люхар.

Его брюзгливое негодование было настолько комично, что младший путешественник, который не так спешил с отъездом, невольно забавлялся этой сценой, особенно тем, что старый джентльмен, при всем своем раздражении, сам порою не мог удержаться и смеялся над своей горячностью. Впрочем, когда миссис Мак-Люхар, глядя на него, тоже начала хихикать, он быстро положил конец ее неуместному веселью.

— Эй ты, это твое объявление? — спросил он, доставая клочок измятой бумаги с печатным текстом. — Разве здесь не сказано, что, с божьей помощью, как ты лицемерно выражаешься, «Хоузская карета», иными словами — дилижанс на Куинсферри, отойдет сегодня в двенадцать часов? И разве, мошенница из мошенниц, теперь не четверть первого? А ведь никакого дилижанса или кареты и в помине нет. А знаешь ли ты, что бывает с теми, кто соблазняет людей ложными посулами? Знаешь ли ты, что это может быть подведено под статью о преднамеренном обмане? Отвечай, и пусть хоть раз за всю твою долгую, бесполезную и дурную жизнь твои слова будут правдивы и искренни: есть у тебя такой дилижанс? Существует ли он in rerum natura note 7, или это подлое извещение составлено с единственной целью надуть неосторожных людей и отнять у них время, терпение в три шиллинга полновесной монетой нашего королевства? Есть у тебя, повторяю, такой дилижанс? Да или нет?

— Ах, господи, ну конечно, сэр! Соседи хорошо знают мой дилижанс. Он зеленый с красным, и у него три желтых колеса и одно черное.

— Слушай, женщина, твое подробное описание ничего не стоит. Оно может быть всего только ловкой ложью.

— Что вы, сэр? — воскликнула подавленная миссис Мак-Люхар, изнемогая под столь продолжительным потоком риторики. — Возьмите назад свои три шиллинга и оставьте меня в покое!

— Нет, погоди, погоди! Разве три шиллинга доставят меня в Куинсферри по твоему предательскому расписанию? Разве они возместят убытки, которые я могу потерпеть, не уладив своих дел? Разве они покроют неизбежные расходы, если мне придется проторчать сутки на Южной стороне, дожидаясь прилива? Смогу ли я нанять на них хотя бы лодку, которая одна только обойдется мне в пять шиллингов?

Здесь его речь была прервана глухим громыханием, возвещавшим приближение давно ожидаемого экипажа, который двигался со всей скоростью, на какую только были способны тащившие его заезженные клячи. С неслыханной радостью миссис Мак-Люхар следила, как ее мучитель усаживался на кожаном сиденье. Но и тогда, когда рыдван уже тронулся, старый джентльмен, высунув голову в окно, продолжал напоминать ей — хотя слова его тонули в грохоте колес, — что, если дилижанс не достигнет места назначения вовремя, она, миссис Мак-Люхар, будет нести ответственность за все возможные последствия.

Дилижанс проехал уже милю или две, а незнакомец все еще не вполне восстановил свое душевное равновесие, и это время от времени проявлялось в горестных восклицаниях, что-де он и его спутник, по всей вероятности или даже несомненно, упустят прилив. Все же постепенно гнев его начал утихать. Он вытер лоб, перестал хмуриться и, развязав пакет, который держал в руке, вынул оттуда фолиант и стал его разглядывать с уверенным видом знатока, любуясь его внушительными размерами и сохранностью и тщательно проверяя листы, чтобы убедиться, что они целы и все налицо от титульного до самого последнего. Попутчик старого джентльмена отважился задать ему вопрос о предмете его занятий. Старик поднял глаза, и в них промелькнула легкая усмешка, словно он сомневался, поймет ли любознательный молодой человек его ответ и удовлетворится ли им. Затем он объяснил, что книга, «Itinerarium Septentrionale» note 8 Сэнди Гордона, представляет собой описание римских древностей в Шотландии. Молодой человек, не убоявшись такого ученого заглавия, задал еще несколько вопросов, свидетельствовавших о том, что он получил хорошее образование, которое притом пошло ему впрок. Не обладая подробными сведениями о памятниках старины, он все же был достаточно знаком с классиками, чтобы с интересом и пониманием следить за словами спутника. Старший путешественник, которому было приятно, что его случайный попутчик вникает в его слова и отвечает ему, охотно пустился в целый океан подробностей, касавшихся урн, ваз, жертвенников, римских лагерей и правил их устройства.

Этот приятный разговор возымел такое умиротворяющее действие, что, несмотря на две задержки в пути, гораздо более длительные, чем та, которая навлекла на злосчастную миссис Мак-Люхар гнев нашего антиквария, он удостоил эти задержки лишь отдельными «фу» и «ну», казалось, скорее относившимися к чинимым его красноречию помехам, чем к промедлению в пути.

Первая из этих задержек была вызвана поломкой рессоры, исправление которой отняло не менее получаса. Второй способствовал, а пожалуй, и был главной ее причиной, сам антикварий, так как, заметив, что одна из лошадей потеряла переднюю подкову, он указал кучеру на этот существенный недочет.

— Лошадей нам дает по контракту Джейми Мартингейл, он и должен смотреть за ними, — заявил Джон, — а я не обязан останавливаться и терпеть убыток из-за таких неполадок.

— А когда ты отправишься к… я хочу сказать — в то место, которого ты заслуживаешь, негодяй, кто, по-твоему, должен будет по контракту смотреть за тобой? Если ты не остановишься и не отведешь бедную клячу в ближайшую кузницу, я добьюсь того, чтобы тебя наказали, если только найдется мировой судья в Мид-Лотиане.

И, открыв дверцу кареты, он спрыгнул на землю, а кучер приступил к выполнению его приказания, бормоча, что ежели джентльмены теперь упустят прилив, пусть пеняют только на себя, потому что он-то хотел ехать дальше.

Я так не люблю анализировать сложные причины, определяющие поступки людей, что не стану углубляться в вопрос о том, не подкреплялось ли в некоторой мере сострадание антиквария к бедному животному желанием показать спутнику становище пиктов, или, по-местному, «загон». Как раз эту тему он только что подробно развивал, а иллюстрация к ней, «весьма любопытная и поистине совершенная», случайно находилась всего в ста шагах от места, где произошла задержка. Однако, если бы я был вынужден разобраться в побуждениях моего достойного друга (ибо именно таковым и был джентльмен в скромном платье, пудреном парике и широкополой мягкой шляпе), я сказал бы, что, хотя он, безусловно, не позволил бы кучеру ехать дальше на лошади, не способной передвигаться, и, равным образом, не потерпел бы, чтобы его самого торопили, все же мастер кнута, наверно, избежал многих суровых замечаний и упреков благодаря приятному времяпрепровождению, которому предавались путешественники во время остановок.

Эти перерывы в путешествии отняли много времени, и когда дилижанс спустился с холма, возвышавшегося над гостиницей Хоуз, к югу от Куинсферри, опытный глаз антиквария — по ширине полосы влажного песка и по множеству видневшихся вдоль берега черных камней и покрытых водорослями утесов — усмотрел, что час прилива уже миновал. Молодой человек ожидал взрыва негодования. Но потому ли, что наш герой, как говорит Крокер в «Добродушном человеке», заранее негодуя на возможные бедствия, настолько исчерпал силы, что уже не был в состоянии почувствовать эти бедствия, когда они настали, или же потому, что нашел общество, в котором он оказался, слишком приятным, чтобы роптать на какие-либо задержки в пути, — во всяком случае, несомненно, что он покорился судьбе с большим смирением.

— Черт бы побрал этот дилижанс и старую ведьму, его хозяйку! Да и какой это дилижанс? Это же черепаха. Он ползет, как муха в горшке с клеем, по ирландскому присловью. Так или иначе, время и прилив никого не ждут. И поэтому, молодой друг, давайте подкрепимся в гостинице — это очень приличное заведение, — и я буду чрезвычайно рад докончить объяснение различий в способах окружения рвами castra stativa note 9 и castra aestiva note 10; многие наши историки вносят в этот вопрос немалую путаницу. Увы, лучше бы они потрудились посмотреть на все это собственными глазами, чем глазами своих коллег! .. Ну что ж, здесь мы устроимся довольно удобно. И надо же нам в конце концов где-нибудь пообедать! Тогда переезд с новым приливом и вечерним бризом будет еще приятнее.

Покорившись обстоятельствам с таким истинно христианским смирением, наши путешественники сошли у дверей гостиницы Хоуз.

ГЛАВА II

Сэр, что за нравы на дороге этой!

Мне что ни день дают бараний бок,

Засушенный настолько, что лишь терка

Его берет! И запивать извольте

Ужасной смесью сыворотки с пивом!

Претит мне это. Лишь в вине веселье.

Мой дом не остается без вина,

И мой девиз: «Я верю только в херес!»

Бен Джонсон. «Новая гостиница».

Когда старший путешественник, тучный, страдающий от подагры и одышки, спустился по шатким ступенькам дилижанса, хозяин гостиницы приветствовал его с той смесью фамильярности и почтительности, какой шотландские трактирщики старой школы придерживаются с особенно уважаемыми постояльцами.

— Господи боже, неужто это вы, Монкбарнс? (Он называл гостя по имени его поместья, что всегда ласкает слух шотландского землевладельца). Не думал я увидеть вашу милость ранее конца летней сессии!

— Скажет тоже, толстый старый черт! — ответил гость, чей шотландский акцент усиливался в минуты гнева, а в остальное время был малозаметен. — Старый скрюченный болван! Ну какое мне дело до сессии и до глупых гусей, которые туда слетаются, или до ястребов, которые им там выщипывают перья?

— И то правда! — согласился хозяин; он, собственно, говорил так только потому, что лишь смутно помнил об образованности гостя, но тем не менее был бы очень огорчен, если бы подумали, что он в точности не осведомлен об общественном положении и роде занятий того или иного, хотя бы и редкого, посетителя. — Совершенная правда! Только мне пришло в голову, что вам, может быть, надо было приглядеть за каким-либо собственным делом в суде. У меня у самого есть такое дело, и уж больно затянулась эта тяжба; ее оставил мне отец, а ему еще раньше — его отец. Это спор насчет нашего заднего двора — может, вы слыхали об этом в парламенте: Хатчинсон против Мак-Китчинсона. Известное дело, слушалось четыре раза еще до пятнадцатого года. В нем сам черт ногу сломит. Судьи так запутались, что только одно и знают — пересылать это дело из одного присутствия в другое. Любо смотреть, как бережно блюдут справедливость в нашей стране!

— Попридержи язык, болван, — остановил его путешественник, впрочем весьма добродушно, — и скажи, что ты можешь предложить этому молодому человеку и мне на обед.

— Прежде всего, конечно, рыбу: лососину и свежую треску, — сказал Мак-Китчинсон, вертя салфеткой. — И вы не откажетесь от бараньих котлеток; а еще есть пирожки с клюквенным вареньем — их совсем недавно пекли! И… и вообще все, что прикажете.

— Другими словами, больше ничего нет? Что ж, рыба, рыба, и котлеты, и пирожки — все это подойдет. Но только не подражай той мудрой медлительности, за которую ты так хвалишь суд. Чтобы мне не было никаких передач дела из одного присутствия в другое, слышишь?

— Нет, нет, — заверил его Мак-Китчинсон, который, внимательно читая отчеты о судебных заседаниях, нахватался кое-каких юридических фраз. — Обед будет подан quamprimum note 11 и притом peremptorie note 12

И он со свойственной трактирщикам льстивой и обнадеживающей улыбкой оставил их в гостиной, где пол был посыпан песком, а стены увешаны олеографиями, изображавшими четыре времени года.

Поскольку, несмотря на обещание хозяина поспешить, достославная медлительность правосудия нашла свое подобие на кухне гостиницы, наш молодой путешественник имел возможность выйти и порасспросить местных жителей о звании и положении своего попутчика. Полученные им сведения носили общий и не вполне достоверный характер, но их все же было достаточно, чтобы ознакомиться с именем, жизнью и положением джентльмена, которого мы постараемся в нескольких словах представить непосредственно нашим читателям.

Джонатан Олденбок, или Олдинбук, в обычном сокращении — Олдбок, был родом из Монкбарнса и приходился вторым сыном джентльмену, владевшему небольшой недвижимостью в окрестностях процветающего портового города на северо-восточном побережье Шотландии, который мы по разным причинам будем называть Фейрпортом. Олденбоки обосновались там уже несколько поколений назад и в большинстве графств Англии считались бы семьей, занимающей видное положение. Но в здешнем графстве было полно джентльменов более древнего происхождения, к тому же обладавших большим состоянием. Кроме того, в последнем поколении почти все местное дворянство принадлежало к якобитам, тогда как владельцы Монкбарнса, как и жители города, близ которого находилось это поместье, были упорными последователями протестантизма.

Олденбоки тоже имели родословную, которой гордились не меньше, чем те, кто смотрел на них сверху вниз, ценили свою восходившую к саксам, норманнам или кельтам генеалогию. Первый Олденбок, поселившийся в их родовой усадьбе вскоре после Реформации, был, как говорили, потомком одного из первопечатников Германии и покинул родину из-за гонений на приверженцев лютеранской религии.

Он нашел убежище в городе, возле которого теперь жило его потомство. Его охотно приняли здесь, как пострадавшего за протестантское дело; конечно, не повредило ему также и то, что он привез с собой достаточно денег, чтобы приобрести небольшое имение Монкбарнс у промотавшегося владельца, чей отец получил его в дар, вместе с другими церковными землями, после упразднения большого и богатого монастыря, которому оно принадлежало. Поэтому Олденбоки при всех восстаниях оставались верными подданными короны. А так как они поддерживали хорошие отношения с городом, случилось, что уважаемый лэрд Монкбарнса в злосчастном 1745 году оказался мэром, причем деятельно выступал за короля Георга и даже понес в связи с этим значительные издержки, которые тогдашнее правительство, как всегда, щедрое к своим друзьям, так и не возместило ему. Однако путем настоятельных ходатайств и при поддержке влиятельных горожан ему удалось получить должность при таможне, и, как человек умеренный и бережливый, он сумел значительно приумножить отцовское состояние. У него было только два сына, причем нынешний лэрд, как мы уже дали понять, был младшим, и две дочери, одна из которых все еще цвела в благословенном безбрачии, а другая, значительно более юная, вышла по сердечной склонности за некоего капитана, служившего в 42-м полку и не имевшего за душой ничего, кроме чина и родословной своего горного клана. Бедность разрушила союз, который любовь могла бы сделать счастливым: капитан Мак-Интайр ради благополучия жены и двух детей, мальчика и девочки, вынужден был искать счастья в Ост-Индии. Когда его послали в экспедицию против Хайдер-Али, его отряд был отрезан, и бедная жена так и не узнала, пал ли он в битве, был ли умерщвлен в плену или остался в живых и прозябает в безнадежной неволе у индийского тирана. Она скончалась, не вынеся горя и неизвестности, и оставила сына и дочь на попечение брата, теперешнего хозяина Монкбарнса.

Жизнь этого землевладельца не богата событиями. Он был, как мы уже сказали, вторым сыном, и отец готовил его к участию в крупном коммерческом предприятии, руководимом родственником с материнской стороны. Однако против такого плана Джонатан восстал самым непримиримым образом. Тогда его определили в учение к юристу, чтобы он сделался стряпчим или адвокатом. В этом деле он преуспел настолько, что овладел всеми формами феодальных инвеститур. Ему доставляло такое удовольствие примирять их противоречия и выяснять их происхождение, что патрон очень надеялся увидеть его в будущем хорошим ходатаем по земельным делам. Однако он медлил на пороге храма юстиции и, хотя приобрел некоторые знания по вопросам истории и системы законоположений своей страны, никак не поддавался уговорам практически использовать эти знания в целях извлечения дохода. Но если он так обманул надежды своего патрона, то вовсе не из легкомысленного пренебрежения к выгодам, связанным с обладанием деньгами. «Будь он обеспечен, или бестолков, или rei suae prodigus note 13, — говорил его наставник, — я бы понял его. Но он никогда не истратит и шиллинга, не проверив внимательно сдачу. Шести пенсов ему хватает на больший срок, чем другому полукроны, и он может целыми днями размышлять над какими-нибудь парламентскими актами, отпечатанными готическим шрифтом, вместо того чтобы сыграть в гольф или сидеть в таверне. И все же он не посвятит даже дня несложному судебному делу, которое позволило бы ему положить в карман двадцать шиллингов. Странная смесь умеренности и прилежания, с одной стороны, и нерадивости — с другой. Нет, мне его не понять! »

Однако с течением времени его ученик получил возможность заниматься чем ему вздумается. Отец умер; ненамного пережил его и старший сын, заядлый рыболов и охотник, расставшийся с жизнью из-за простуды, схваченной во время охоты на уток в болоте Китлфитинг-мосс, несмотря на то, что в тот вечер он выпил бутылку бренди, чтобы согреть желудок. Таким образом, Джонатан унаследовал имение, а с ним и средства, которые позволили ему существовать, сбросив с себя ненавистную лямку юриспруденции. Желания у него были самые умеренные. Рента, приносимая его небольшим имением, увеличивалась с ростом благосостояния округи и вскоре намного превысила его потребности и расходы. И хотя он был от природы слишком ленив, чтобы стремиться к обогащению, он все же не без удовольствия наблюдал, как накоплялись его сбережения. Обитатели близлежащего города смотрели на него не без зависти, как на человека, который считал себя выше их по положению в обществе и чьи занятия и развлечения казались им равно непонятными. Тем не менее своего рода наследственное почтение к лэрду Монкбарнса, а также и то, что его знали как денежного человека, не могло не влиять на его соседей-горожан. Сельские джентльмены, в общем, превосходили его богатством, но отнюдь не умом и, за исключением одного, с которым он был на дружеской ноге, мало общались с хозяином Монкбарнса. Впрочем, он мог при желании утешаться обычным в таких случаях обществом пастора и врача, а также не без интереса и удовольствия переписываться с большинством тогдашних знатоков древностей, которые, подобно ему, измеряли разрушенные временем укрепления, чертили планы развалившихся замков, читали истертые надписи и сочиняли статьи о медалях, по двенадцати страниц на каждую букву легенды. Его вспыльчивость, по словам горожан, объяснялась отчасти ранним разочарованием в любви, сделавшим из него, как он выражался, убежденного «мизогина», но в еще большей мере раболепным преклонением перед ним незамужней сестры и сироты-племянницы, которых он приучил считать его величайшим человеком на земле и которыми хвалился как единственными хорошо выдрессированными и приученными к послушанию женщинами, которых он знает. Нужно, впрочем, признать, что мисс Гризи Олдбок случалось иногда и «артачиться», если он затягивал поводья слишком туго. Прочие черты его характера станут ясны из нашей повести, и мы с радостью освободим себя от скучной обязанности их перечисления.

Во время обеда мистер Олдбок, побуждаемый таким же любопытством, как и у его спутника, сделал несколько более прямых попыток, оправдываемых его летами и положением, установить имя, цель поездки и звание молодого джентльмена.

Молодой человек сказал, что его зовут Ловел.

— Как? «Кошка, и крыса, и Ловел, наш пес»? Неужели вы происходите от любимца короля Ричарда?

Молодой человек ответил, что не имеет основания называть себя щенком этого помета и что его отец — уроженец Северной Англии. Сам он в настоящее время едет в Фейрпорт (город, близ которого находилось имение Монкбарнс) и, если ему понравится, может быть, проведет там несколько недель.

— Мистер Ловел путешествует только для удовольствия?

— Не совсем.

— Быть может, у вас дела с фейрпортскими коммерсантами?

— Отчасти есть и дела, но они не имеют отношения к торговле.

На этом он остановился. И мистер Олдбок, зашедший в своих расспросах настолько далеко, насколько позволяли приличия, вынужден был переменить разговор. Антикварий не считал себя врагом хорошего обеда, но был решительным противником лишних дорожных расходов. И когда его товарищ намекнул на бутылочку портвейна, он нарисовал ужасную картину той смеси, которую, сказал он, обычно продают под этим наименованием, и, отметив, что пунш заслуживает большего доверия и лучше подходит к данному времени года, положил руку на звонок, чтобы заказать необходимые составные части. Но Мак-Китчинсон уже по-своему решил вопрос о напитках и появился с огромной двухквартовой бутылью, покрытой древесными опилками и паутиной — свидетельствами ее древнего возраста.

— Пунш? — подхватил он это звучное слово, входя в гостиную. — Черта с два получите вы сегодня хоть каплю пунша, Монкбарнс! Так и знайте!

— Что ты затеял, мошенник бесстыжий?

— Ну, ну, нечего так ругать меня! А вы помните, какую шутку вы сыграли со мной, когда были здесь прошлый раз?

— Я сыграл с тобой шутку?

— Вы самолично, Монкбарнс! Лэрд Темлоури, и сэр Гилберт Гризлклю, и старый Росбалло, и наш мэр собирались провести у меня часок-другой. А вы пустились рассказывать им свои сказки про древний мир, так что они и уши развесили, а потом вы взяли да увели их бог знает куда поглазеть на старый римский лагерь. Ах, сэр, — обратился трактирщик к Ловелу, — ведь он птиц с деревьев сманить может, как заведет речь про людей, которых давно и в живых нет! Вот я и потерял случай отпустить не меньше шести пинт доброго кларета, потому что ни один черт не ушел бы отсюда, не выпив своей доли.

— Видали вы такого бессовестного плута! — воскликнул Монкбарнс и расхохотался, ибо почтенный хозяин не напрасно хвастал, что знает меру всех своих гостей, как сапожник знает длину ноги всех своих заказчиков. — Ладно уж, можешь прислать нам бутылку портвейна!

— Портвейна? Ну нет! Оставьте портвейн и пунш нам, простым людям. А лэрдам подобает пить кларет. И, смею оказать, никто из тех людей, которых вы так любите расписывать, не пил ни портвейна, ни пунша.

— Вы слышите, как уверенно рассуждает этот нахал? Что ж, молодой друг, придется нам предпочесть «фалернское коварному сабинскому».

Проворный хозяин мгновенно вытащил пробку, перелил вино в достаточно емкий сосуд и, объявив, что оно «надушило» всю комнату, предоставил гостям угощаться вволю.

Вино Мак-Китчинсона и в самом деле оказалось недурным и подняло настроение старшего гостя, который рассказал несколько занятных историй, отпустил ряд веселых шуток и под конец пустился в ученое рассуждение, касавшееся драматургов древности. В этой области его новый знакомый оказался настолько осведомленным, что наш антикварий начал подозревать, не сделал ли их мистер Ловел предметом своего специального изучения. «Он путешествует отчасти по делам, отчасти — ради удовольствия? Сцена — вот что может объединить то и другое! Ведь это работа для исполнителей и удовольствие — по крайней мере так должно быть — для зрителей. По манерам и положению он кажется выше тех молодых людей, которые обычно избирают этот путь. Но, помнится, кто-то говорил, что наш театр открывает сезон дебютом молодого человека, впервые появляющегося на сцене. Что, если это ты, Ловел? Ловел или Белвил — как раз такие имена, какие часто принимают молодые люди в подобных случаях. Ей-богу, мне жаль парня! »

Мистер Олдбок обычно был бережлив, но ни в коем случае не скареден. Первой его мыслью было избавить спутника от какого-либо участия в расходах, связанных с их маленькой пирушкой, которые, казалось ему, должны быть более или менее обременительны в положении юноши. Поэтому он постарался потихоньку уладить счеты с Мак-Китчинсоном. Молодой путешественник запротестовал против такой щедрости и примирился с ней только из уважения к годам и почтенной личности лэрда.

Удовлетворение, которое они находили в обществе друг друга, побудило мистера Олдбока предложить — с чем Ловел охотно согласился — ехать вместе до самого конца. Мистер Олдбок высказал желание уплатить две трети стоимости почтовой кареты, указав, что соответственная доля места требуется для его багажа; но это мистер Ловел решительно отклонил. В дальнейшем их расходы делились пополам, если не считать того, что Ловел иногда совал шиллинг в руку ворчащему почтальону, ибо Олдбок, верный старинным обычаям, никогда не давал на чай больше восьми пенсов за перегон. Так они и ехали, пока на другой день, около двух часов, не прибыли в Фейрпорт.

Ловел, вероятно, ожидал, что его спутник по приезде пригласит его к себе домой на обед. Однако, зная, как затруднительно принимать без подготовки нежданного гостя, а может быть, и по другим причинам, Олдбок не оказал ему этой любезности. Он лишь просил поскорее, как только это будет удобно мистеру Ловелу, посетить его в утренние часы, а затем отрекомендовал его вдове, сдававшей комнаты, и хозяину приличной таверны. При этом он предупредил каждого из них, что знает мистера Ловела лишь как приятного спутника по почтовой карете и не гарантирует оплаты никаких счетов по его расходам в Фейрпорте. Однако внешний облик и манеры молодого джентльмена, не говоря уж об увесистом сундуке, вскоре прибывшем морем на его фейрпортский адрес, надо полагать, свидетельствовали в его пользу не меньше, чем осторожная рекомендация его попутчика.

ГЛАВА III

Ты у него увидишь груды

Старинных лат, мечей, посуды.

Тут шлемы старые, гребенки,

Два телескопа,

Горшки для каши и солонки

Времен потопа.

Бернс

Устроившись в своих новых апартаментах в Фейрпорте, мистер Ловел вспомнил, что обещал посетить своего попутчика. Он не сделал этого раньше, потому что при всем добродушии старого джентльмена, так охотно делившегося своими знаниями, в его речах и манерах иногда проскальзывал тон превосходства, который, по мнению его спутника, далеко не оправдывался одной лишь разницей в возрасте. Поэтому он дождался прибытия из Эдинбурга своего багажа, чтобы одеться в соответствии с модой и своим внешним видом подчеркнуть то положение в обществе, которое он занимал или считал себя вправе занимать.

Лишь на пятый день по приезде, подробно расспросив о дороге, он отправился засвидетельствовать свое почтение владельцу Монкбарнса. Тропинка, тянувшаяся через поросший вереском холм и луга, привела его к усадьбе, стоявшей на противоположном склоне упомянутого холма, откуда открывался прекрасный вид на бухту и скользившие по ней суда. Отделенный от города возвышенностью, защищавшей его от северо-западных ветров, дом производил впечатление укромного и уединенного уголка. Внешний вид его был не слишком располагающим. Это было старомодное строение неправильных очертаний, часть которого в те времена, когда поместье находилось во владении монахов, составляла обособленную мызу, где жил эконом или управляющий хозяйством монастыря. Здесь братия хранила зерно, полученное в качестве натуральной ренты от подвластных обители земледельцев, ибо, по свойственной этому монашескому ордену осторожности, он всегда требовал уплаты натурой. Отсюда, как любил говорить теперешний владелец, и пошло название Монкбарнс note 14. К тому, что осталось от жилища эконома, позднейшие обитатели-миряне добавляли все новые и новые пристройки, соответственно потребностям своих семей, а так как это делалось с равным пренебрежением к удобствам внутри и архитектурной законченности снаружи, вся постройка имела вид скопища зданий, внезапно застывших на месте в самый разгар контрданса, исполняемого ими под музыку какого-нибудь Амфиона или Орфея. Усадьба была окружена высокими живыми изгородями из подстриженного остролиста и тиса. Некоторые из них все еще являли искусство «топиарианского» художника note 15 и имели форму кресел, башен или воспроизводили поединок святого Георгия с драконом. Вкус мистера Олдбока не позволил ему тревожить памятники ныне утраченного искусства, тем более что это, несомненно, разбило бы сердце старого садовника. Впрочем, один высокий и раскидистый тис был избавлен от ножниц. И на садовой скамье под его сенью Ловел узрел своего пожилого друга с очками на носу и кисетом сбоку, прилежно углубившегося в «Лондонскую хронику» под ласковый шелест летнего ветерка в листве и отдаленный шум волн, набегавших на песок.

Мистер Олдбок немедленно встал и пошел навстречу своему дорожному спутнику, которому сердечно пожал руку.

— Честное слово, — сказал он, — я уже решил, что вы передумали и, найдя глупых обитателей Фейрпорта слишком надоедливыми и не достойными ваших талантов, покинули нас на французский манер, как мой старый приятель и собрат антикварий Мак-Криб, который исчез с одной из моих сирийских медалей.

— Надеюсь, почтенный сэр, что надо мною не тяготеет подобное обвинение.

— Было бы столь же скверно, доложу я вам, если бы вы похитили самого себя, не доставив мне удовольствия еще раз увидеться с вами. Уж лучше бы вы взяли моего медного Оттона. Однако пойдем; позвольте мне показать вам дорогу в мою sanctum sanctorum note 16, мою келью, мог бы я сказать, ибо, кроме двух праздных и избалованных баб (этим презрительным наименованием, заимствованным им от другого антиквария, циника Энтони Вуда, мистер Олдбок обычно обозначал прекрасный пол вообще и своих сестру и племянницу в частности), которые, под глупым предлогом родства, устроились в моих владениях; здесь никого нет, и я живу таким же отшельником, как и мой предшественник Джон из Гернела, чью могилу я вам когда-нибудь покажу.

С этими словами старый джентльмен повел гостя к низенькой двери, но перед входом внезапно остановился и указал на неясные следы, оставшиеся на камне, по его мнению, от какой-то надписи. Однако тут же покачав головой, он сообщил, что разобрать ее совершенно невозможно.

— Ах, если бы вы знали, мистер Ловел, сколько времени и хлопот стоили мне эти стершиеся буквы! Ни одна мать не возилась так со своим ребенком — притом без всякой пользы, — но я почти уверен, что эти два последних знака имеют форму цифр или букв LV и могут дать хорошее представление о дате постройки, поскольку мы знаем aliunde note 17, что здание было основано аббатом Валдимиром около середины четырнадцатого столетия. Но я уверен, что глаза более зоркие, чем мои, могли бы разглядеть и орнамент посередине.

— Мне кажется, — ответил Ловел, которому хотелось сделать старику приятное, — что он по форме напоминает митру.

— Несомненно, вы правы! Вы правы! Мне это никогда не приходило в голову. Вот что значат молодые глаза! Митра, митра, это подходит во всех отношениях.

Сходства было не больше, чем между облаком Полония и китом или дроздом. Но его было достаточно, чтобы мозг антиквария начал усиленно работать.

— Митра, дорогой сэр, — продолжал он, идя вперед по лабиринту неудобных и темных переходов и прерывая свои рассуждения, чтобы предупредить гостя об опасных местах, — митра, дорогой сэр, подходит для нашего аббата не хуже, чем для епископа, ибо это был митрофорный аббат, чье имя стояло во главе списка… Осторожно: здесь три ступеньки! .. Я знаю, что Мак-Криб это отрицает. Но это так же достоверно, как то, что он увез без спроса моего Антигона. Вы можете видеть имя аббата Троткозийского, abbas Trottocosiensis, в самом начале парламентских списков четырнадцатого и пятнадцатого веков… Здесь очень мало света, а эти проклятые бабы всегда оставляют лоханки в проходе! Осторожно, здесь поворот! Теперь поднимитесь на двенадцать ступенек, и вы будете в безопасности!

К этому времени мистер Олдбок дошел до верха винтовой лестницы, которая вела в его личные апартаменты, открыл дверь и отодвинул кусок ковровой ткани, которой она была завешена.

— Что вы тут затеяли, пакостницы? — вдруг закричал он.

Грязная, босоногая служанка, застигнутая в минуту страшного преступления — уборки sanctum sanctorum, бросила пыльную тряпку и убежала в противоположную дверь от лика разъяренного хозяина. Но молодая леди, присматривавшая за работой, не сдавала своих позиций, хотя, по-видимому, несколько оробела.

— Право же, дядя, в вашей комнате был ужаснейший беспорядок, и я зашла присмотреть, чтобы Дженни все положила на прежнее место.

— А кто позволил тебе — да и Дженни тоже — вмешиваться в мои личные дела? (Мистер Олдбок ненавидел уборку не меньше, чем доктор Оркборн или любой другой завзятый ученый.) Ступай, занимайся своими вышивками, обезьяна, и не попадайся мне здесь опять, если тебе дороги уши! Уверяю вас, мистер Ловел, что последний набег этих мнимых друзей чистоты оказался для моей коллекции почти таким же роковым, как посещение Гудибраса для собрания Сидрофела. И я с тех пор не знаю, где

… Мой старый календарь, который

Был врезан в медный верх доски.

Где нэпировские бруски,

Где лунные часы, амфоры,

Созвездья из цветных камней,

Игрушки прихоти моей,

и так далее, как сказано у старого Батлера.

Во время этого перечисления потерь молодая леди, сделав реверанс перед Ловелом, воспользовалась случаем и скрылась.

— Вы задохнетесь тут в тучах пыли, которую они подняли, — продолжал антикварий. — Но уверяю вас, что около часа назад это была древняя, мирная, спокойная пыль и оставалась бы такой еще сто лет, если бы ее не потревожили эти цыганки, всюду сующие свой нос.

И действительно, прошло некоторое время, прежде чем Ловел сквозь тучи пыли мог рассмотреть комнату, в которой его друг устроил себе убежище.

Это была высокая, но не особенно большая комната, слабо освещенная узкими окнами с частым свинцовым переплетом. Конец комнаты был заставлен книжными полками. Занимаемое ими пространство было явно мало для размещенных на них томов, и поэтому книги стояли в два и три ряда, а бесчисленное множество других валялось на полу и на столах среди хаоса географических карт, гравюр, обрывков пергамента, связок бумаг, старинных доспехов, мечей, кинжалов, шлемов и щитов шотландских горцев. За креслом мистера Олдбока (это было старинное кожаное кресло, лоснившееся от постоянного употребления) стоял огромный дубовый шкаф, по углам украшенный херувимами в голландском вкусе, с большими неуклюжими головами и куцыми крылышками. Верх этого шкафа был загроможден бюстами, римскими светильниками и чашами, среди которых виднелось несколько бронзовых фигур. Стены были покрыты мрачными старинными коврами, изображавшими достопамятную историю свадьбы сэра Гавэйна и воздававшими должную дань уродливости невесты. Впрочем, судя по наружности самого благородного рыцаря, он имел меньше основания быть недовольным разницей во внешнем благообразии, чем утверждает автор романа. Остальная часть комнаты была отделана панелями мореного дуба. Здесь висело несколько портретов рыцарей в латах, любимых мистером Олдбоком персонажей из истории Шотландии, и его собственных предков в париках с косичкой и расшитых камзолах. На огромном старомодном дубовом столе грудой лежали бумаги, пергаменты, книги, всякие мелочи и безделушки, мало чем примечательные, кроме ржавчины и древности, о которой эта ржавчина свидетельствовала. В самой гуще всей этой мешанины из старинных книг и утвари с важностью, достойной Мария на развалинах Карфагена, восседал большой черный кот; суеверному глазу он мог бы показаться genius loci note 18, демоном-хранителем этого места. Пол, так же как стол и стулья, был затоплен тем же mare magnum note 19 разнородного хлама, где было равно невозможно как найти какой-нибудь предмет, так и употребить его по назначению.

Среди этой неразберихи не так легко было добраться до стула, не споткнувшись о распростертый на полу фолиант или не попав в еще худшую беду — не опрокинув какого-нибудь образца римской или древнебританской керамики. А добравшись до стула, предстояло еще осторожно освободить его от гравюр, которые очень легко было повредить, и от старинных шпор и пряжек, которые, несомненно, сами причинили бы повреждения тому, кто внезапно сел бы на них. От этого антикварий особенно предостерег Ловела, добавив, что его друг, преподобный доктор Хевистерн из Нидерландов, очень пострадал, когда, не глядя, неосторожно сел на три старинные подметные каракули, которые он, мистер Олдбок, недавно выкопал в болоте близ Бэннокберна. Их некогда разбросал Роберт Брюс, чтобы поранить ноги коням англичан, и им же по прошествии долгого времени суждено было вонзиться в седалищную часть ученого утрехтского профессора.

Наконец, благополучно усевшись, гость не без любопытства начал расспрашивать хозяина об окружавших их необычных предметах, и мистер Олдбок с такой же охотой пустился в объяснения. Ловелу была показана увесистая дубинка с железным шипом на конце. Ее недавно нашли в поле, на территории Монкбарнса, неподалеку от старинного кладбища. Дубинка была чрезвычайно похожа на те палки, которые берут с собой гайлэндские жнецы, когда раз в год спускаются с гор. Однако ввиду ее своеобразной формы мистер Олдбок был весьма склонен считать, что это одна из тех палиц, которыми монахи снабжали своих крестьян вместо более смертоносного оружия. Поэтому, заметил он, поселян и звали colve carles, или kolb-kerls, то есть clavigeri, что по-латыни означает «носители дубинок». В подтверждение такого обычая он сослался на «Антверпенскую хронику» и «Хронику святого Мартина», каковым авторитетным источникам Ловел ничего не мог противопоставить, так как до этой минуты никогда и не слыхал о них.

Затем мистер Олдбок достал винтовой зажим для больших пальцев, наводивший ужас на ковенантеров прежних дней, и ошейник с именем какого-то вора, осужденного работать на соседнего барона, что заменяло в те времена современное шотландское наказание, при котором, по словам Олдбока, таких преступников высылают в Англию, чтобы они обогащали ее своим трудом, а себя — ловкостью рук. Многочисленные и разнообразные были диковинки, которые он показывал. Но больше всего он гордился своими книгами. Подведя гостя к переполненным и пыльным полкам, он повторил с довольным видом стихи Чосера:

— Ведь он предпочитал держать у ложа

Десятка два томов в тисненой коже.

Ему был Аристотель — кладезь знаний —

Милей старинных скрипок или тканей.

Эти выразительные стихи он читал, покачивая головой и придавая каждому гортанному звуку подлинно англосаксонское произношение, теперь забытое в южных частях нашей страны.

Коллекция у него была в самом деле достойная внимания, ей могли бы позавидовать многие любители. Однако он собирал ее не по чудовищным ценам нашего времени, которые могли бы привести в ужас даже самого страстного, а также и самого раннего из известных нам библиоманов, каковым мы считаем не кого иного, как знаменитого Дон Кихота Ламанчского, ибо среди других признаков нетвердого разума его правдивый жизнеописатель Сид Ахмет Бенинхали упоминает о том, что он менял поля и фермы на тома рыцарских романов ин-фолио и ин-кварто. В подвигах этого рода доброму странствующему рыцарю подражают лорды и эсквайры наших дней, хотя мы не слыхали, чтобы кто-нибудь из них принял гостиницу за замок или обратил копье против ветряной мельницы. Мистер Олдбок не подражал безумной расточительности таких коллекционеров. Но находя удовольствие в том, чтобы собирать библиотеку своими силами, он оберегал кошелек, не щадя времени и труда. Он не одобрял хитроумных бродячих комиссионеров, которые, посредничая между невежественным владельцем книжной лавки и увлекающимся любителем, наживаются как на неосведомленности первого, так и на приобретенных дорогой ценой опыте и вкусе второго. Когда о таких хищниках заговаривали в его присутствии, он не упускал случая заметить, как важно приобретать интересующий вас предмет из первых рук, и приводил свой излюбленный рассказ про Снаффи Дэви и «Шахматную игру» Кекстона.

— Дэви Уилсон, — начал он свое повествование, — обычно называемый Снаффи note 20. Дэви за неизлечимое пристрастие к черному нюхательному табаку, был настоящим королем следопытов, рыщущих по всяким закоулкам, погребам и лавкам в поисках редких книг. У него было чутье ищейки и хватка бульдога. Он обнаружил напечатанную готическим шрифтом старинную балладу среди листов судебных актов и выискивал editio princeps note 21 под маской школьного издания Кордерия. Снаффи Дэви за два гроша, или два пенса на наши деньги, купил в Голландии, в какой-то лавке, книгу «Шахматная игра», вышедшую в свет в тысяча четыреста семьдесят четвертом году, первую книгу, вообще напечатанную в Англии. Он продал ее некоему Осборну за двадцать фунтов, получив еще в придачу книг на такую же сумму. Осборн перепродал этот несравненный клад доктору Эскью за шестьдесят гиней. На распродаже имущества доктора Эскью, — продолжал старый джентльмен, воспламеняясь от собственных слов, — цена этого сокровища взлетела до головокружительной высоты, и оно было приобретено самим королем за сто семьдесят фунтов стерлингов! Если бы теперь появился другой экземпляр этой книги, один бог знает, — воскликнул он, всплеснув руками и глубоко вздохнув, — один бог знает, какой выкуп пришлось бы за него дать. А между тем первоначально книга была приобретена благодаря умелым поискам за столь малую сумму, как два пенса (Этот анекдот о мании собирать книги дословно соответствует истине. И Дэвид Уилсон, о чем едва ли стоит сообщать его собратьям по Роксбургскому и Бэннетайнскому клубам, — подлинное лицо. note 22. Счастливый, трижды счастливый Снафи Дэви! И да будут благословенны те времена, когда твое упорство и усердие могли так вознаграждаться!

— Но и я, сэр, — продолжал Олдбок, — хотя и уступаю в настойчивости, проницательности и присутствии духа этому замечательному человеку, могу показать вам несколько — очень немного — вещей, которые я собрал не с помощью денег, что мог бы сделать всякий состоятельный человек, хотя, как говорит мой друг Лукиан, богач иногда, швыряя монеты, только являет этим свое невежество. Нет, я добыл их таким способом, который показывает, что и я кое-что смыслю в этом деле. Взгляните на эту коллекцию баллад: здесь нет ни одной позднее тысяча семисотого года, а многие на сотню лет старше. Я выманил их у старухи, любившей их больше, чем свою псалтырь. Табак, сэр, нюхательный табак, и «Совершенная сирена» — вот за что она отдала их! Чтобы получить вот этот поврежденный экземпляр «Жалоб Шотландии», мне пришлось распить две дюжины крепкого эля с ученым владельцем, который в благодарность отказал мне ее в своем завещании. Эти маленькие эльзевиры — память и трофеи многих вечерних и утренних прогулок по Каугейту, Кэнонгейту, Боу, улице святой Марии, одним словом, повсюду, где можно найти менял и продавцов всяких редких и любопытных предметов. Как часто стоял я и торговался из-за полупенни, чтобы поспешным согласием на первоначальную цену не дать продавцу заподозрить, как высоко я ценю покупаемую вещь! Сколько раз я дрожал от страха, как бы случайный прохожий не встал между мной и моей добычей. В каждом бедном студенте-богослове, остановившемся перед лавкой и перелистывавшем разложенные книги, я видел любителя-соперника или переодетого хищника-книготорговца! А потом, мистер Ловел, представьте себе это удовлетворение хитреца, когда платишь деньги и суешь покупку в карман, изображая холодное равнодушие, а у самого в это время руки трясутся от радости! А потом — ослеплять более богатых и ревнивых соперников, показывая им подобное сокровище (при этом он протянул гостю черную, с пожелтевшими листами, книжонку размером с букварь), наслаждаться их удивлением и завистью, окутывая при этом дымкой таинственности свою осведомленность и ловкость, — вот, мой молодой друг, самые светлые минуты жизни, разом вознаграждающие за весь труд, и огорчения, и неослабное внимание, которых в особенно большой мере требует наша профессия!

Ловел немало потешался, слушая такие речи старого джентльмена, и, хотя не мог полностью оценить достоинства того, что было перед его глазами, все же восхищался, как и ожидалось от него, сокровищами, которые показывал ему Олдбок. Здесь были издания, почитаемые как первые, а тут стояли тома последующих и лучших изданий, ценимые едва ли меньше. Тут была книга, примечательная тем, что в нее были внесены окончательные авторские исправления, а подальше — другая, которая — странно сказать! — пользовалась спросом потому, что исправлений в ней не было. Одной дорожили потому, что она была издана ин-фолио, а другой — потому, что она была в двенадцатую долю листа, некоторыми — потому, что они были высокие, другими — потому, что они были низенькие. Достоинство одних заключалось в титульном листе, а других — в расположении букв слова «Finis» note 23. Не было, по-видимому, такого отличия, хотя бы самого мелкого или ничтожного, которое не могло бы придать ценность книге, при одном непременном условии — что она редкая или вовсе не встречается в продаже.

Не меньшее внимание привлекали к себе оригиналы печатных листков «Предсмертная речь», «Кровавое убийство» или «Чудесное чудо из чудес» в том изрядно потрепанном виде, в каком их когда-то продавали вразнос на улицах за более чем скромную цену в одно пенни, хотя теперь за них давали вес этого же пенни в золоте. О них антикварий распространялся с увлечением, восторженным голосом читая замысловатые названия, так же соответствовавшие содержанию, как раскрашенная вывеска балаганщика соответствует животным, находящимся внутри. Например, мистер Олдбок особенно гордился «уникальным» листком под заглавием «Странные и удивительные сообщения из Чиппинг-Нортона, в графстве Оксон, о некоторых ужасных явлениях, виденных в воздухе 26 июля 1610 года с половины десятого часа пополудни и до одиннадцати часов, в каковое время видено было явление нескольких пламенных мечей и странные движения высших сфер при необычайном сверкании звезд, с ужасными продолжениями: рассказом о разверзшихся небесах и об открывшихся в них непонятных явлениях, а также об иных удивительных обстоятельствах, не слыханных в веках, к великому изумлению созерцавших сие, как о том было сообщено в письме к некоему мистеру Колли, живущему в Западном Смитфилде, и как засвидетельствовано Томасом Брауном, Элизабет Гринуэй и Энн Гатеридж, каковые созерцали означенные ужасные явления. И ежели кто пожелает убедиться в истине настоящего оповещения, пусть обратится к мистеру Найтингейлу, в гостиницу „Медведь“ в Западном Смитфилде, где получит надлежащее подтверждение» note 24.

— Вы смеетесь, — сказал владелец коллекции, — и я вас прощаю. Конечно, то, что так прельщает нас, не столь чарует глаза юности, как красота молодой леди. Но вы поумнеете и начнете судить справедливее, когда вам придет пора надеть очки. Впрочем, погодите, у меня тут есть одна древность, которую вы оцените больше.

Сказав это, мистер Олдбок отпер ящик и вынул оттуда связку ключей, потом откинул ковер, скрывавший дверцу маленького чулана, куда он спустился по четырем каменным ступенькам. Позвякав там какими-то бутылками или банками, он принес две рюмки в форме колокольцев на длинных ножках, какие можно видеть на полотнах Тенирса, небольшую бутылку, содержавшую, как он сказал, превосходное старое Канарское, и кусок сухого кекса на маленьком серебряном подносе замечательной старинной работы.

— Не стану говорить о подносе, — заметил он, — хотя можно предполагать, что его чеканил этот безумный флорентиец Бенвенуто Челлини. Однако, мистер Ловел, наши предки пили сухие испанские вина, и вы, как любитель театра, должны знать, где об этом сказано. За успех ваших дел в Фейрпорте, сэр!

— За ваше здоровье, сэр, и за непрерывное приумножение ваших сокровищ! Пусть новые приобретения стоят вам лишь столько труда, сколько нужно, чтобы вы их ценили.

После возлияния, столь удачно заключившего приятное для обоих времяпрепровождение, Ловел встал, чтобы проститься, и мистер Олдбок решил немного проводить его, желая показать ему нечто достойное его любопытства на обратном пути в Фейрпорт.

ГЛАВА IV

С полей притащился хитрый бродяга.

«Пошли вам боже всякие блага!

Вы, сэр, такой добрый: наверняка

Накормите глупого старика! »

«Нищий»

Наши два друга прошли через фруктовый садик, где старые яблони, отягченные плодами, показывали, как это обычно бывает по соседству с монастырскими строениями, что монахи не все дни проводили в праздности, но часто посвящали их огородничеству и садоводству. Мистер Олдбок не преминул обратить внимание Ловела на то, что садовники тех времен уже знали, как воспрепятствовать корням плодовых деревьев уходить вглубь и заставить их распространяться в стороны, для чего при посадке подкладывали под них большие плоские камни, создавая преграду между корнями и подпочвой.

— У этого старого дерева, — сказал он, — прошлым летом поваленного бурей и почти лежащего на земле, но все-таки покрытого плодами, была, как вы видите, такая преграда между корнями и тощим грунтом. А вон то дерево имеет свою особую историю. Его плоды называют «яблоками аббата». Супруга одного из соседних баронов так любила их, что часто посещала Монкбарнс ради удовольствия самой снимать плоды с веток. Муж, по-видимому человек ревнивый, подумал, что вкус, столь близко напоминающий вкус праматери Евы, предвещает такое же падение. Поскольку дело касается чести благородной семьи, я не скажу ничего больше и лишь добавлю, что земли Лохарда и Кринглката до сих пор еще ежегодно платят штраф в шесть мер ячменя во искупление вины их владельца, нарушившего своими земными подозрениями уединение аббата и его исповедницы. Полюбуйтесь-ка колоколенкой, возвышающейся над увитым плющом порталом, — здесь некогда помещался hospitium, hospitale или hospitamentum note 25 (в старинных грамотах и удостоверениях можно встретить все три способа написания), где монахи принимали благочестивых странников. Правда, наш пастор в своем «Статистическом отчете» утверждает, будто hospitium находился на землях либо Холтуэри, либо Хафстарвита, но это неверно, мистер Ловел! Вот ворота, все еще называемые Воротами Паломника, а мой садовник, роя грядку для посадки зимнего сельдерея, нашел много обтесанных камней; некоторые из них я разослал как образцы моим ученым друзьям и различным антикварным обществам, коих недостойным членом я состою. Но сейчас я больше ничего не скажу. Надо оставить что-нибудь для следующего вашего посещения, а теперь вас ждет нечто поистине любопытное.

Говоря это, Олдбок быстро зашагал по цветущему лугу и вывел гостя на пустошь или общинный выгон, расположенный на вершине небольшого холма.

— Это, мистер Ловел, — сказал он, — поистине замечательное место.

— Отсюда открывается прекрасный вид, — промолвил его спутник, оглядываясь кругом.

— Это верно. Но не ради этого вида я привел вас сюда. Вы не замечаете больше ничего особенного на поверхности земли?

— В самом деле! Я вижу нечто вроде канавы, только не очень ясно.

— Неясно? Простите меня, сэр, но неясность, наверно, происходит от слабости вашего зрения. Здесь можно совершенно точно проследить настоящую agger или vallum note 26 с соответствующим рвом, или fossa note 27. Неясно? Помоги вам небо! Ведь девчонка, моя племянница, пустоголовая гусыня, как все женщины, и та сразу разглядела следы рва! Неясно! Еще бы! Конечно, большой лагерь у Ардоха или у Бернсуорка в Эннендейле виден лучше, — так ведь там были постоянные укрепления, тогда как здесь лишь временный лагерь. Неясно! Неужели так трудно догадаться, что какие-то дураки, болваны и идиоты перепахали здесь всю землю и, словно дикие звери или невежественные дикари, уничтожили две стороны прямоугольника и сильно повредили третью. Но ведь вы сами видите, что четвертая сторона совершенно цела!

Ловел хотел извиниться и объяснить неудачное выражение, сославшись на свою неопытность. Но это удалось ему не сразу. Первоначальные слова вырвались у него так откровенно и непосредственно, что всполошили антиквария, который не мог сразу оправиться от потрясения.

— Дорогой сэр, — продолжал старший из собеседников, — ваши глаза не так уж неопытны: я полагаю, что вы способны отличить канаву от ровной земли. Неясно! Да ведь самые простые люди, последний подпасок, все называют это место Кем note 28 оф Кинпрунз. Не знаю, что может яснее указывать на древний лагерь!

Ловел опять согласился, и наконец ему удалось усыпить подозрительность раздраженного и тщеславного антиквария, который теперь снова вошел в свою роль чичероне.

— Вам, должно быть, известно, — начал он, — что наши шотландские знатоки старины резко расходятся в вопросе о месте последнего столкновения между Агриколой и каледонцами. Одни высказываются за Ардох в Стрэтхаллене, другие — за Иннерпефри, а третьи — за Редайкс в Мирнее. Есть и такие, которые переносят театр военных действий далеко на север, к самому Блеру в Эсоле. А теперь, после всех этих объяснений, — продолжал старый джентльмен с самой лукавой и довольной улыбкой, — что бы вы сказали, мистер Ловел, да, я говорю, что бы вы сказали, если бы место достопамятного столкновения оказалось как раз в той точке земли, которая называется Кем оф Кинпрунз и лежит во владениях безвестного и скромного человека, сейчас беседующего с вами?

— Немного помолчав, чтобы гость успел переварить такое важное известие, он возвысил голос и снова заговорил о своих изысканиях.

— Да, мой славный друг, я поистине грубо ошибаюсь, если эта местность не обладает всеми признаками знаменитого поля сражения. Оно находилось близ Грэмпианских гор. Взгляните, вон они. Видите, как тают, сливаясь с небом, их очертания на самом горизонте! Оно находилось in conspectu classis, — в виду римского флота. А мог ли какой-нибудь адмирал, римский или британский, пожелать для стоянки своего флота лучшей бухты, чем та, что видна справа от вас? Поразительно, до чего слепы бываем иногда мы, искушенные антикварии. Сэр Роберт Сибболд, Сондерс Гордон, генерал Рой, доктор Стьюкли — никто из них этого не заметил. Я предпочитал молчать, пока не приобрел этот участок земли. Он принадлежал старому Джонни Хови, здешнему мелкому землевладельцу, и с ним пришлось немало поспорить, пока мы не пришли к соглашению! В конце концов — мне даже неловко об этом говорить — я решился отдать ему за эту пустошь отличную пахотную землю акр за акр. Ведь это было делом национального значения. И когда место такого знаменитого события стало моей собственностью, я был вознагражден с лихвой. В ком любовь к отечеству, как говорит старик Джонсон, не вспыхнет жарче на равнинах Марафона! Я начал раскапывать землю, чтобы посмотреть, что здесь можно обнаружить. И на третий день, сэр, мы нашли камень, который я перевез к себе, чтобы сделать гипсовый слепок сохранившегося на нем изображения. На камне высечены жертвенный сосуд и буквы A.D.L.L., которые без большой натяжки могут означать Agricola Dicavit Libens Lubens note 29.

— Конечно, сэр! Ведь объявляют же голландские антикварии Калигулу основателем одного из маяков из-за букв С.С.P.F., которые они истолковывают как Caius Caligula Pfarum Fecit note 30.

— Совершенно верно. И их объяснение всегда считалось разумным. Я вижу, из вас выйдет толк даже раньше, чем вы наденете очки, хотя вам показалось, что следы этого великолепного лагеря неясны, когда вы разглядывали их в первый раз.

— Со временем, сэр, и под хорошим руководством…

— … вы станете лучше разбираться, не сомневаюсь. При следующем посещении Монкбарнса вы просмотрите мой довольно заурядный очерк о римских лагерях с кое-какими замечаниями об остатках старинных укреплений, недавно открытых автором у Кем оф Кинпрунз. Мне кажется, что я привел неопровержимые доказательства древности сооружений. В связи с этим я предпосылаю несколько общих правил о том, какого рода свидетельствами следует в подобных случаях руководствоваться. Между прочим, прошу вас обратить внимание, например, на то, что я мог бы использовать и знаменитый стих Клавдиана «Ille Caledoniis posuit qui castra pruinis» note 31, ибо pruinis, истолковываемое как заморозки — которым, надо признать, мы несколько подвержены здесь, на северо-восточном берегу, — может означать также местность, а именно — Прунз. Поэтому castra pruinis posita согласуется с Кем оф Кинпрунз. Но я отбрасываю это свидетельство, понимая, что придиры могут ухватиться за него, чтобы отнести мой castra ко времени Феодосия, посланного Валентинианом в Британию лишь в триста шестьдесят седьмом году или около того. Нет, мой добрый друг, я взываю к очевидности: разве здесь не «декуманские ворота»? А разве вон там, не будь опустошений, произведенных ужасным (как выражается один из моих ученых друзей) плугом, не стояли бы «преторские ворота»? С левой стороны вы видите еще заметные остатки porta sinistra note 32, a справа — почти полностью сохранившуюся часть porta dextra note 33. Теперь станем на этом пригорке, где видны основания разрушенных зданий. Это, несомненно, центральная часть praetorium note 34 лагеря. Мы можем предположить, что с этого места, теперь лишь едва различимого благодаря тому, что оно чуть выше и выделяется более зеленым дерном, Агрикола смотрел на бесчисленную армию каледонцев, занимавших скат вон того противоположного холма. Пехота возвышалась ряд над рядом, причем из-за уклона почвы был прекрасно виден ее боевой порядок. Кавалерия и covinarii — под этим словом я разумею колесничих, тогдашнюю разновидность нынешних возниц с Бонд-стрит, правящих четверкой коней, — неслись по более ровному пространству внизу.

… Взгляни, взгляни же, Ловел!

Взгляни на бой, кипящий на горах!

Драконьей чешуей сверкают брони,

Летят бойцы, как вихрь! Гляди на них.

Тебе не видеть Рима! ..

Да, мой дорогой друг, судя по этой строфе, вероятно — нет, почти достоверно, — что Юлий Агрикола видел картину, так превосходно описанную нашим Бомонтом! С этого самого praetorium…

Раздавшийся сзади голос прервал это восторженное описание:

— Преторий тут, преторий там, будет вам выдумывать!

Оба джентльмена разом обернулись, Ловел — с удивлением, а Олдбок — со смешанным чувством удивления и негодования по поводу столь невежливого вмешательства. Они не слышали, как к ним подкрался слушатель, помешавший восторженной декламации антиквария, которой учтиво внимал Ловел. По внешнему виду пришелец был нищим. Огромная мягкая шляпа, длинная белая борода, сливавшаяся с седыми волосами, старческие, но четкие, выразительные черты огрубелого лица, которому климат и жизнь на открытом воздухе придали цвет толченого кирпича, длинный голубой плащ с оловянной бляхой на правом рукаве, котомки или мешки, перекинутые через плечо и предназначенные для различных видов пищи, получаемой в виде милостыни от тех, кто сам был лишь немногим богаче, — все это изобличало в нем одного из тех привилегированных попрошаек, которых в Шотландии называют королевскими нищими или, в просторечии, Голубыми Плащами.

— Что ты такое говоришь, Эди? — спросил Олдбок в надежде, что, может быть, ослышался. — О чем это ты?

— Вот об этом самом сарае, ваша милость, — отозвался неустрашимый Эди. — Будет вам выдумывать!

— Что за черт! Да ведь эти развалины были здесь, прежде чем ты родился, старый дурак, и останутся после того, как тебя повесят!

— Повесят меня или я утону, тут я или там, мертвый или живой, а я говорю: будет вам выдумывать!

— Ты… ты… ты… — начал, заикаясь, растерявшийся и обозленный антикварий, — что ты, старый бродяга, черт тебя побери, можешь знать об этих развалинах?

— Ну, знать-то я вот что знаю, Монкбарнс, и врать мне ни к чему, — знаю я вот что: годов двадцать назад я и еще несколько таких же нищих, да еще каменщики, что длинную дамбу вдоль дороги мостили, да еще, может, два-три пастуха сложили ту штуку, что вы называете преторием. А понадобился этот сарай только на то, чтобы сыграть свадьбу Эйкена Драма. А после того там, бывало, в дождь укроешься! А что это так, можете убедиться сами, Монкбарнс. Коли начнете тут копать — а вы, кажется, уже начали, — так вы найдете здоровенный камень. Один из каменщиков потехи ради возьми да и высеки на этом камне ложку и четыре буквы A.D.L.L. — Aiken Drum’s Lang Ladle note 35, потому как Эйкен всегда бывал на пирушках в Файфе.

«Какая замечательная параллель, — подумал Ловел, — к истории „Keip on this syde“ note 36. Он украдкой покосился на антиквария и поспешил отвести взгляд. Ибо, мягкосердечный читатель, если тебе довелось когда-либо видеть девицу шестнадцати лет, чья романтическая любовь была преждевременно обнаружена и разбита, или десятилетнего ребенка, чей карточный домик был сдут коварным товарищем по игре, могу смело заверить тебя, что Джонатан Олдбок не выглядел ни более умным, ни менее расстроенным.

— Тут какая-то ошибка, — сказал он и быстро отвернулся от нищего.

— Только, черт возьми, не моя, — ответил упрямый Эди. — Мне нельзя делать ошибки: «За ошибки бьют шибко». Теперь скажу вам, Монкбарнс: этот молодой джентльмен, что стоит тут с вашей милостью, поди не больно высоко судит о таком старике, как я. А вот бьюсь об заклад, я могу сказать ему, где он был вчера в сумерки! Только, может, он не хочет, чтобы я говорил об этом в обществе.

Щеки Ловела вспыхнули ярким румянцем двадцатидвухлетнего молодого человека.

— Не обращайте внимания на старого мошенника! — сказал Олдбок. — Не думайте, что я низкого мнения о вашей профессии. Его могут придерживаться только дураки, начиненные предрассудками, и чванные фаты. Вы помните, что говорит старый Туллий в своей речи pro Archia poeta note 37, касаясь ваших собратьев: «Quis nostrum tam animo agresti ас duro fuit… ut… ut… » note 38. Я забыл латинский текст, но смысл его такой: «Кто из нас был так груб и дик, чтобы его не тронула смерть великого Росция? Его преклонный возраст вовсе не подготовил нас к его кончине, и мы скорее надеялись, что человек, столь изысканный и преуспевший в своем искусстве, мог бы быть избавлен от общей участи смертных». Так король ораторов говорил о сцене и ее жрецах.

Слова старого джентльмена достигали ушей Ловела, но не вызывали никаких откликов в его уме, занятом вопросом о том, каким образом старик нищий, по-прежнему не спускавший с него лукавого и умного взгляда, мог проникнуть в его личные дела. Он опустил руку в карман, считая это простейшим способом заявить о своем желании сохранить тайну и обеспечить согласие на это лица, к которому обращался. Подавая нищему милостыню, размер которой определялся скорее страхом, чем щедростью, Ловел многозначительно посмотрел на него, и тот, физиономист в силу самой своей профессии, по-видимому, прекрасно его понял.

— Будьте покойны, сэр, я не сорока-болтунья. Но кроме моих глаз на свете есть другие, — заметил старик, пряча деньги.

Он говорил тихо, чтобы его мог услышать только Ловел, и с таким выражением, которое отлично дополняло все, что было недосказано.

Затем, повернувшись к Олдбоку, он продолжал:

— Я иду в пасторский дом, ваша милость. Может, ваша милость хочет что передать туда или сэру Артуру? Я пойду мимо Нокуиннокского замка.

Олдбок вздрогнул, словно очнувшись от сна. Бросив лепту в засаленную, давно потерявшую подкладку шляпу Эди, он торопливо заговорил с ним, и в его речи досада боролась с желанием ее скрыть.

— Ступай в Монкбарнс и скажи, чтобы тебя накормили. А если хочешь, оставайся и ночевать. А пойдешь в пасторский дом или Нокуиннок, смотри не вздумай повторять там свою дурацкую историю.

— Кто? Я? — отозвался нищий. — Дай бог здоровья вашей милости. Никто не услышит от меня ни слова, хоть стой тут этот сарай со времен потопа. Но мне говорили — прости, господи! — что ваша милость отдали Джонни Хови за этот пустопорожний бугор хорошую землю, акр за акр! Так ежели он и вправду сбыл вам остатки сарая за древнюю крепость, я считаю, что такая сделка не имеет силы. Вам надо только не мешкать да подать в суд и сказать, что он вас надул.

— Вот негодяй! — пробормотал возмущенный антикварий. — Надо бы познакомить твою шкуру с кнутом! — И добавил громче:

— Оставь, Эди, все это просто ошибка!

— Вот и я так считаю, — продолжал его мучитель, которому, по-видимому, доставляло удовольствие растравлять рану бедного джентльмена. — Я тоже так смотрю, только на днях я сказал тетке Джеммелз: «Ты не думай, что его милость Монкбарнс может сделать такую страшную глупость и отдать землю ценой пятьдесят шиллингов акр за такое дерьмо, которому красная цена — один шотландский фунт. Нет, нет, — сказал я ей, — так и знай, что этот хитрый бездельник Джонни Хови попросту втер лэрду очки». А она мне: «Все мы под богом ходим, но как же это может быть, если лэрд прочел столько книг и такой ученый человек — другого такого во всей округе нет, а у Джонни Хови ума едва хватает, чтобы выгнать коров из капусты? » — «Погоди, погоди, — говорю я ей, — ты еще услышишь, что Джонни наплел ему всякие басни про древности». Ведь вы помните, лэрд, как вам раз продали какую-то бляшку за старинную монету? ..

— Пошел к черту! — загремел Олдбок, но сейчас же перешел на более мягкий тон, сознавая, что его репутация — в руках противника. — Замолчи и ступай в Монкбарнс. Когда вернусь, я пришлю тебе на кухню бутылку эля.

— Да вознаградит небо вашу милость! — смиренно-плаксивым тоном заправского нищего протянул Эди; он оперся на свой посох и двинулся было в направлении Монкбарнса, но тут же обернулся и спросил: — А вы не получили назад денежки, что дали разносчику за эту бляшку?

— Будь ты проклят! Не суйся в чужие дела!

— Хорошо, хорошо, сэр! Благослови господи вашу милость. Я надеюсь, что вы еще прижмете Джонни Хови и что я доживу до этого дня.

С этими словами старый нищий удалился, избавив мистера Олдбока от воспоминаний, которые были далеко не из приятных.

— Кто этот бесцеремонный старый джентльмен? — спросил Ловел, когда нищий уже не мог его слышать.

— Это сущий бич наших мест! Я всегда был против налогов в пользу неимущих и против работных домов, а теперь, кажется, буду голосовать за них, чтобы можно было упрятать туда этого негодяя. Да, такой гость-нищий, которого вы помните издавна, знает вас, как свою миску, и сближается с вами, как те привычные и преданные человеку животные, с которыми тому же нищему при его ремесле приходится иной раз воевать. Кто он такой? Кем только он не был! И солдатом, и певцом баллад, и бродячим лудильщиком, а теперь он нищий. Он избалован нашим глупым дворянством. Люди смеются его шуткам и повторяют удачные словечки Эди Охилтри, как если бы это был сам Джо Миллер.

— Ну что ж, он явно пользуется свободой, а свобода — душа остроумия, — заметил Ловел.

— О да, свободой он пользуется в достаточной мере, — подтвердил антикварий. — Обычно он сочиняет какую-нибудь нелепую и неправдоподобную историю, чтобы вам досадить, вроде той чепухи, что он нес сейчас… Но, конечно, я не стану публиковать свой трактат, не расследовав этого дела до самого конца.

— В Англии, — сказал Ловел, — такому нищему не дали бы долго разгуливать на свободе.

— Да, ваши церковные старосты и констебли не оценили бы его юмористической жилки! Но здесь, черт бы его взял, он пользуется особой привилегией докучать вам, так как это один из последних образцов старинного шотландского нищего, который регулярно обходил определенную местность и был переносчиком новостей, менестрелем, а иногда даже историком своей округи. Этот плут знает больше старых баллад и преданий, чем кто-либо в нашем и в ближайших четырех приходах. И в конце концов, — продолжал Олдбок, смягчаясь по мере того, как описывал положительные качества Эди, — у этого пса добродушный нрав. Он всегда нес свой нелегкий крест, не теряя бодрости духа. Жестоко было бы отказывать ему в праве посмеяться насчет более удачливого ближнего. Радость, испытанная им оттого, что он, как выразились бы вы, веселая молодежь, «поддел» меня, будет ему на несколько дней хлебом насущным. Но мне надо вернуться и присмотреть за ним, не то он разнесет эту свою дурацкую выдумку по всему графству.

На этом наши герои расстались, мистер Олдбок — чтобы возвратиться в свой hospitum в Монкбарнсе, а Ловел — чтобы продолжать путь в Фейрпорт, куда он и прибыл без дальнейших приключений.

ГЛАВА V

Ланчелот Гоббо

Следи за мной, как я добуду воду!

«Венецианский купец»

Театр в Фейрпорте открылся, но мистер Ловел не появлялся на подмостках, да и во всем поведении молодого джентльмена, носившего это имя, не было ничего такого, что подтверждало бы догадку мистера Олдбока, будто его бывший попутчик претендует на благосклонность публики. Антикварий много раз расспрашивал старомодного цирюльника, причесывавшего три еще сохранившиеся в приходе парика, каковые, несмотря на налоги и на веяния времени, все еще подвергались операциям припудривания и завивки, ввиду чего цирюльнику приходилось делить свое время между тремя клиентами, которых мода оставила ему, — много раз, как я уже сказал, расспрашивал антикварий этого брадобрея о делах маленького фейрпортского театра, каждый день ожидая услышать о дебюте мистера Ловела. Старый джентльмен решил ради такого случая не пожалеть расходов в честь своего молодого друга и не только явиться на спектакль самому, но и привезти с собой своих дам. Однако старый Джейкоб Кексон не доставлял сведений, которые оправдали бы такой крупный расход, как приобретение ложи в театре.

Напротив, он сообщил, что в Фейрпорте проживает один молодой человек, которого город (понимая под этим всех кумушек, за отсутствием собственных дел заполняющих свой досуг заботами о чужих делах) никак не может раскусить. Он не ищет общества и скорее даже уклоняется от приглашений, с которыми многие, побуждаемые несомненной приятностью его манер, а в некоторой степени и любопытством, обращаются к нему. Его образ жизни, чрезвычайно размеренный и никак не свидетельствующий о склонности к авантюрам, отличается простотой и так хорошо налажен, что все, кому случалось иметь с ним дело, громко восхваляют его.

«Это не те добродетели, что отличают героя, посвятившего себя сцене», — подумал про себя Олдбок. И как ни был он стоек в своих мнениях, ему пришлось бы отказаться от сделанной им в настоящем случае догадки, если бы не одно из сообщений Кексона. «Люди слышали, — сказал он, — как молодой человек иногда говорит сам с собой и мечется по комнате, словно он актер какой-то».

Таким образом, ничто, кроме этого одного обстоятельства, не подтверждало догадки мистера Олдбока, и вопрос о том, для чего бы такому молодому просвещенному человеку, без друзей, связей или каких-либо занятий, жить в Фейрпорте, по-прежнему оставался нерешенным и продолжал занимать мысли мистера Олдбока. Ни портвейн, ни вист, по-видимому, не имели для молодого человека притягательной силы. Он отказывался от участия в общих обедах только что образовавшейся «когорты добровольцев», избегая также увеселений, устраиваемых теми двумя партиями, на которые разделялся тогда Фейрпорт, как и более значительные города. Он чувствовал себя слишком мало аристократом, чтобы вступить в «Клуб голубых верноподданных короля», и слишком мало — демократом, чтобы брататься с членами местного общества soi-disant note 39 «друзей народа», каковым Фейрпорт также имел счастье располагать. Он ненавидел кофейни, и я, к сожалению, должен отметить, что столь же мало нравилось ему сидеть и за чайным столом. Короче говоря, поскольку его имя нередко встречалось в романах — и притом с довольно давних пор, — не существовало еще Ловела, о котором знали бы так мало и которого все описывали бы посредством одних лишь отрицаний.

Одно отрицание, впрочем, было очень важным: никто не знал о Ловеле ничего дурного. В самом деле, если бы что-либо дурное произошло, оно быстро стало бы известно, ибо естественное желание говорить дурно о ближнем в этом случае не сдерживалось бы чувствами симпатии к такому малообщительному существу. Только в одном отношении он казался несколько подозрительным. Зная, что во время своих одиноких прогулок он часто пользуется карандашом и уже нарисовал несколько видов гавани, изобразив и сигнальную башню и даже четырехпушечную батарею, некоторые ревнители общего блага пустили слушок, что таинственный незнакомец, несомненно, французский шпион. В связи с этим шериф нанес мистеру Ловелу визит, но затем во время беседы молодой человек, по-видимому, настолько рассеял подозрения служителя правосудия, что тот не только предоставил ему невозбранно предаваться уединению, но даже, по достоверным сведениям, дважды посылал ему приглашения на обед, которые были вежливо отклонены. Сущность объяснения шериф хранил, однако, в полном секрете не только от широкой публики, но и от своего заместителя, секретаря, жены и обеих дочерей, которые составляли тайный совет по всем его служебным делам.

Все эти подробности, усердно сообщаемые мистером Кексоном его патрону в Монкбарнсе, очень подняли Ловела в глазах его бывшего товарища по путешествию. «Порядочный и разумный юноша, — говорил он себе, — пренебрегающий глупыми забавами этих фейрпортских идиотов! Я должен для него что-нибудь сделать. Надо пригласить его к обеду! .. Напишу-ка я сэру Артуру, чтобы он приехал в Монкбарнс познакомиться с ним! .. Надо посоветоваться с женщинами».

После того как состоялось это совещание, специальному посланцу, коим был не кто иной, как сам Кексон, было приказано подготовиться к прогулке в замок Нокуиннок с письмом к «досточтимому сэру Артуру Уордору из Нокуиннока, баронету». Содержание письма было следующее:

«Дорогой сэр Артур, во вторник, 17 числа текущего месяца, stilo novo  note 40 , я устраиваю трапезу в Монкбарнсской обители и прошу вас пожаловать на таковую точно в четыре часа. Если мой прекрасный враг мисс Изабелла окажет нам честь и будет сопровождать вас, мои женщины будут чрезвычайно горды приобрести такую союзницу в борьбе против законной власти и привилегий мужчин. Если же нет, я отошлю женщин на весь день в пасторский дом. Я хочу представить вам одного молодого человека, который проникнут лучшим духом, чем тот, что властвует в наши головокружительные времена: он чтит старших, недурно знает классиков. А так как подобный юноша, естественно, должен презирать обитателей Фейрпорта, я хочу показать ему более разумное и более почтенное общество.

Остаюсь, дорогой сэр Артур, и так далее и так далее».

— Мчись с этим письмом, Кексон, — сказал антикварий, протягивая ему послание signatum atque sigillatum note 41, — мчись в Нокуиннок и принеси мне ответ. Спеши так, словно собрался городской совет и ждут мэра, а мэр ждет, чтобы ему принесли свеженапудренный парик!

— Ах, сэр, — с глубоким вздохом ответил посланец. — Эти дни давно миновали. Черт возьми, хоть бы раз со времен старого Джерви кто-нибудь из мэров Фейрпорта надел парик! Да и у того париком занималась служанка — золото-девка, а был-то у нее всего-навсего огарок свечи и мучное сито. Но видел я и такие времена, Монкбарнс, когда члены городского совета скорее обошлись бы без секретаря и без рюмки бренди после трески, чем без красивого, пышного, достойного парика на голове. Да, почтенные сэры, немудрено, что народ недоволен и восстает против закона, когда он видит членов магистрата, и олдерменов, и диаконов, и самого мэра с головой лысой и голой, как мои болванки.

— И так же устроенной внутри, Кексон. Но ступай скорей! Ты прекрасно разбираешься в общественных делах и, право же, так верно отметил причину народного недовольства, что самому мэру не сказать лучше. А все-таки убирайся скорее!

И Кексон отправился на свою трехмильную прогулку.

Он хром был, но не знал одышки

И мог шагать без передышки.

Пока Кексон проделывает оба конца, пожалуй, будет уместно познакомить читателя с теми, в чью усадьбу направлялся он со своей миссией.

Мы уже говорили, что мистер Олдбок мало общался с окрестными джентльменами, за исключением одного из них. Это был сэр Артур Уордор, баронет старинного рода, обладатель крупного состояния, обремененного, правда, различными долговыми обязательствами. Отец его, сэр Энтони, был якобитом и с энтузиазмом поддерживал эту партию, пока мог ограничиваться одними словами. Никто не выжимал апельсина с более многозначительным видом. Никто не умел так ловко провозгласить опасный тост, не приходя в столкновение с уложением о наказаниях. А главное, никто не пил за успех «дела» так усердно и с таким самозабвением. Однако в 1745 году при приближении армии горцев оказалось, что пыл достойного баронета стал чуточку более умеренным как раз в такое время, когда он был бы особенно нужен. Правда, он много разглагольствовал о том, что пора бы выступить в поход за права Шотландии и Карла Стюарта. Но его походное седло годилось только для одной из его лошадей, а эту лошадь никак не удавалось приучить к звукам выстрелов. Возможно, что любящий хозяин сочувствовал образу мыслей этого мудрого четвероногого и пришел к заключению, что то, чего так боялся конь, не могло быть полезным и для всадника. Так или иначе, пока сэр Энтони Уордор говорил, и пил, и медлил, решительный мэр Фейрпорта (который, как мы упоминали, был отцом антиквария) выступил из своего древнего города во главе отряда горожан-вигов и немедленно, именем короля Георга II, захватил замок Нокуиннок, четырех выездных лошадей и самого владельца. Вскоре сэр Энтони по приказу министра был отправлен в лондонский Тауэр, и с ним поехал его сын, тогда еще юноша. Но так как не было установлено ничего похожего на открытый акт измены, отец и сын через некоторое время были освобождены и возвратились в свой Нокуиннок, где основательно пили и повествовали о своих страданиях за дело короля. У сэра Артура это настолько вошло в привычку, что и после смерти его отца нонконформистский капеллан постоянно молился о восстановлении в правах законного монарха, о свержении узурпатора и об избавлении от жестоких и кровожадных врагов. И хотя всякая мысль о серьезном сопротивлении Ганноверскому дому давно была забыта, эти изменнические молебствия сохранялись более для формы, утратив свой внутренний смысл. Это видно хотя бы из того, что, когда приблизительно в 1770 году в графстве состоялись выборы, которые потом были кассированы, достойный баронет скороговоркой прочитал клятву о непризнании Претендента и преданности правящему монарху, чтобы поддержать интересовавшего его кандидата. Тем самым он отступился от наследника, о реставрации которого еженедельно молил небо, и признал узурпатора, падения которого неизменно жаждал. В дополнение к этому печальному примеру человеческого непостоянства упомянем, что сэр Артур продолжал молиться за дом Стюартов даже тогда, когда их род угас; и хотя ему, при его теоретической преданности, нравилось воображать их живыми, он в то же время по своей фактической службе и практическим действиям был самым ревностным и верным подданным короля Георга III.

В остальном сэр Артур Уордор жил как большинство сельских джентльменов в Шотландии: охотился и удил рыбу, давал обеды и сам ездил на обеды, посещал скачки и собрания местного дворянства, числился административным, должностным лицом графства и попечителем по дорожным сборам. Но в более преклонных летах, став слишком ленивым и неповоротливым для развлечений на открытом воздухе, он вознаградил себя тем, что стал почитывать книги по истории Шотландии. Приобретя постепенно вкус к памятникам старины — вкус не очень глубокий и не очень верный, — он стал приятелем своего соседа мистера Олдбока из Монкбарнса и его сотоварищем по антикварным изысканиям.

Однако между этими двумя чудаками существовали и расхождения во взглядах, иногда вызывавшие размолвки. Доверчивость сэра Артура как антиквария была безгранична, тогда как мистер Олдбок (несмотря на происшествие с преторием в Кем оф Кинпрунз) был гораздо осторожнее в оценке разных преданий и не так спешил принимать их за чистую монету. Сэр Артур счел бы себя виновным в оскорблении величества, если бы усомнился в существовании хотя бы одного из властителей в колоссальном перечне ста четырех королей Шотландии, признаваемом Бойсом и ставшем классическим после Бьюкэнана, перечне, на который Иаков VI опирался в своих притязаниях на наследие древних королей, чьи портреты до сих пор хмуро взирают со стен галереи в Холируде. Олдбок же, человек искушенный и осторожный и не слишком уважавший божественные права наследования, был склонен находить неясности в этом священном списке и утверждал, что чередование потомства Фергюса на страницах шотландской истории так же необоснованно и недостоверно, как призрачное шествие потомков Банко по пещере Гекаты.

Другим больным вопросом было доброе имя королевы Марии, которое баронет защищал самым рыцарственным образом, тогда как эсквайр порочил его, несмотря на красоту и бедствия этой дамы. Когда, к несчастью, разговор переходил на более поздние времена, поводы для разногласий возникали почти на каждой странице истории. Олдбок по своим убеждениям был ревностный пресвитерианин, церковный староста, сторонник принципов революции и протестантского престолонаследия, тогда как сэр Артур все это решительно отвергал. Правда, они сходились в должной любви и преданности монарху, в настоящее время занимающему трон (Читатель поймет, что это относится к правлению нашего покойного благословенного государя Георга Третьего. note 42, но это было единственным пунктом их единения. Поэтому часто случалось, что между ними возникали пререкания, во время которых Олдбок не всегда сдерживал свой едкий юмор, и баронету казалось, что потомок немецкого печатника, человек, чьи отцы «искали низменной дружбы ничтожных бюргеров», иной раз забывается и присваивает себе в спорах свободу, недопустимую при общественном положении и древности рода его противника. Временами все это, да еще старинная обида из-за того, что отец мистера Олдбока захватил некогда его выездных лошадей, а также усадьбу, оплот его могущества, вдруг вспоминалось баронету и воспламеняло как его щеки, так и его аргументы. И наконец, мистер Олдбок, считая своего почтенного друга и коллегу в некоторых отношениях порядочным дураком, был склонен яснее намекать ему на свое неблагоприятное мнение, чем это допускают современные правила вежливости. В таких случаях они часто расставались, проникнутые глубоким взаимным возмущением, и были близки к решению отказаться в дальнейшем от общества друг друга.

Но с утром просыпался здравый разум, и, так как каждый сознавал, что общество другого в силу привычки необходимо для его душевного равновесия, их разлад быстро устранялся. В таких случаях Олдбок, принимая в соображение детскую обидчивость баронета, обычно выказывал свое умственное превосходство тем, что снисходительно делал первый шаг к примирению. Но уже раз или два бывало, что аристократическая спесь слишком заносчивого высокородного сэра Артура задевала чувства потомка печатника. В таких случаях разрыв между обоими чудаками мог бы стать окончательным, если бы не деликатные усилия и посредничество дочери баронета, мисс Изабеллы Уордор, которая вместе со своим братом, в то время находившимся за границей на военной службе, составляла все семейство баронета. Она хорошо понимала, как необходим мистер Олдбок для развлечения ее отца и поддержания его хорошего настроения, и когда насмешливость одного и высокомерие другого требовали ее вмешательства, оно редко не увенчивалось успехом. Под кротким влиянием Изабеллы ее отец забывал о несправедливостях, причиненных королеве Марии, а мистер Олдбок прощал кощунственные слова, оскорблявшие память короля Вильгельма. Обычно она при таких диспутах шутливо брала сторону отца, что дало повод мистеру Олдбоку называть Изабеллу своим «прекрасным врагом», хотя, собственно говоря, этот джентльмен считался с ней больше, чем с какой-либо иной представительницей ее пола, поклонником которого он, как мы видели, не был.

Между обоими достойными джентльменами существовала еще одна особая связь, оказывавшая на их дружбу то отталкивающее, то притягательное действие. Сэр Артур всегда жаждал занять деньги, а мистер Олдбок не всегда стремился их одолжить. С другой стороны, мистер Олдбок желал, чтобы ему платили аккуратно, а сэр Артур не всегда — и даже не часто — готов был удовлетворить это разумное желание. И при попытках примирить столь противоположные стремления иногда возникали небольшие шероховатости. Впрочем, оба в общем были проникнуты духом взаимной благожелательности и продвигались вперед, как собаки в парной упряжке, ссорясь и время от времени рыча, но не останавливаясь и не перегрызая друг другу глотку.

Оба дома — Нокуиннок и Монкбарнс — как раз были в неладах, возникших на почве деловых отношений или политики, когда монкбарнсский эмиссар прибыл со своим поручением. Баронет сидел в старинной готической гостиной, окна которой выходили с одной стороны на неумолчный океан, а с другой — на длинную прямую аллею. Он то переворачивал листы какого-то старинного фолианта, то бросал унылый взгляд туда, где солнечные лучи трепетали на темно-зеленой листве и гладких стволах больших и раскидистых лип, посаженных вдоль аллеи. Наконец — о радостное зрелище! — показалась движущаяся точка и дала повод к обычным вопросам: кто это может быть и по какому делу? Побелевший от старости серый сюртук, прихрамывающая походка, шляпа местами с обвислыми, местами с задранными полями указывали на скромного изготовителя париков и оставляли невыясненным лишь второй вопрос. Последний вскоре был разрешен вошедшим в гостиную слугой:

— Письмо из Монкбарнса, сэр Артур!

Сэр Артур взял в руки послание, напустив на себя подобающую в таком случае важность.

— Отведи старика на кухню и угости его там, — сказала молодая леди, чей сострадательный взгляд заметил жидкие седые волосы и усталую поступь посланца.

— Мистер Олдбок приглашает вас, моя милая, к обеду во вторник, семнадцатого, — промолвил баронет и помолчал. — Право, он, кажется, забыл, что недавно вел себя со мной не слишком вежливо!

— Дорогой сэр, у вас столько преимуществ перед бедным мистером Олдбоком, что неудивительно, если это немного выводит его из душевного равновесия. Но я знаю, что он питает к вам большое уважение и ценит вашу беседу. Ничто не огорчило бы его больше, чем подозрение в том, что он действительно был к вам невнимателен.

— Верно, верно, Изабелла! И потом надо принять во внимание его происхождение. Что-то от грубого немецкого мужика еще осталось в его крови, какая-то вигская извращенная нетерпимость к высокому общественному положению и привилегиям. Ты могла заметить, что ему никогда не удается переспорить меня, кроме тех случаев, когда он пускает в ход особую казуистическую осведомленность в датах, именах и самых незначительных фактах, обладая нудной и поверхностной, хотя и точной памятью, которой он всецело обязан своим предкам-механикам.

— Наверно, такая память полезна при его исторических изысканиях, не правда ли, сэр? — сказала молодая леди.

— Она приводит к невежливой и самоуверенной манере спорить. Как странно слушать его нелепые рассуждения, когда он нападает на редкий, выполненный Белленденом перевод Гектора Бойса, которым я имею удовольствие обладать! Это старопечатный фолиант большой ценности, а он хочет опорочить перевод, ссылаясь на какой-то старый клочок пергамента, который он спас, когда этот пергамент собирались, как он того вполне заслуживал, разрезать на портновские мерки. Кроме того, такая привычка к мелочной и докучной точности порождает меркантильность в делах, недостойную солидного землевладельца, род которого как-никак насчитывает два или три поколения. Не знаю, найдется ли в Фейрпорте такой счетовод, который мог бы лучше подсчитать проценты, чем Монкбарнс.

— Но вы примете его приглашение, сэр?

— Гм… что ж… да. У нас, кажется, этот день свободен. Что это может быть за молодой человек, о котором он говорит? Монкбарнс редко заводит новые знакомства. А о каких-либо его родственниках я никогда не слышал.

— Вероятно, какой-нибудь родственник его зятя, капитана Мак-Интайра.

— Весьма возможно. Да, мы примем приглашение. Мак-Интайры — очень старый шотландский род. Можешь ответить на письмо положительно, Изабелла. А мне недосуг строчить самому все эти любезности.

Так было улажено это важное дело. Мисс Уордор послала «свои и сэра Артура приветствия» и сообщила, что ее отец и она «будут иметь честь посетить мистера Олдбока. Мисс Уордор пользуется случаем возобновить свою вражду с мистером Олдбоком по поводу его долгого отсутствия в Нокуинноке, где его визиты доставляют так много удовольствия». Этим placebo note 43 она закончила свою записку, с которой освежившийся и подкрепивший тело и дух Кексон отправился в обратный путь к усадьбе антиквария.

ГЛАВА VI

Мотс

Клянусь тобою, Вотан, богом саксов,

Кто имя дал дню Вотана — среде,

Хранить я правду буду неизменно,

Пока мой не придет последний час

И в гроб не лягу.

Картрайт, «Таверна»

Наш молодой друг Ловел, получив соответствующее приглашение и желая точно соблюсти назначенный час, прибыл в Монкбарнс семнадцатого июля за пять минут до четырех часов. День был необычайно душный, и время от времени падали крупные капли дождя, хотя угрожавший ливень пока прошел мимо. Мистер Олдбок встретил гостя у Ворот Паломника. Хозяин был в коричневом сюртуке и панталонах, серых шелковых чулках и парике, искусно напудренном ветераном Кексоном, который, почуяв запах обеда, поостерегся окончить работу прежде, чем приблизится час еды.

— Добро пожаловать на мой пир, мистер Ловел. А теперь позвольте познакомить вас с моими «клохтуньями», как их называет Том Оттер, моими бестолковыми и никчемными дамами, malae bestiae note 44, мистер Ловел.

— Я уверен, сэр, что дамы вовсе не заслуживают ваших насмешек!

— Тилли-вэлли note 45, мистер Ловел, — что, кстати, один из комментаторов производит от tittivillitium note 46, а другой — от talley-ho note 47 — так вот, тилли-вэлли, говорю я, и отбросьте вашу вежливость. Вы найдете в них самые заурядные образцы женского пола. А вот и они, мистер Ловел! Представляю вам, в должном порядке, мою чрезвычайно благоразумную сестру Гризельду, которая презирает простоту и терпение, связанные со скромным старинным именем Гризл, а также мою изящную племянницу Марию, чью мать называли Мэри, а иногда — Молли.

Пожилая леди шуршала шелками и атласами, а на голове носила сооружение, напоминавшее моды из женского альманаха за 1770 год, — великолепный образец архитектуры, не уступавший современным готическим замкам: локоны ее изображали башенки, черные булавки — chevaux de frise note 48, а ленты — знамена.

Лицо, над которым, как у древних статуй Весты, высились упомянутые башни, было большое и длинное, с острым носом и подбородком, а в остальном так смехотворно похожее на физиономию мистера Джонатана Олдбока, что Ловел, не появись они вместе, как Себастьян и Виола в заключительной сцене «Двенадцатой ночи», мог бы подумать, что фигура, стоящая перед ним, и есть его старый друг, переодевшийся в женское платье. Одежда из старинного шелка в цветочках украшала эту удивительную фигуру с несравненной головой, о которой брат обычно говорил, что ей больше подошел бы тюрбан Магома или Термагана, чем головной убор разумного существа или дамы христианской веры. Две длинные костлявые руки с тремя рядами кружев у локтей, сложенные крестообразно впереди этой особы и украшенные длинными перчатками светло-алого цвета, имели немалое сходство с парой гигантских раков. Башмаки на высоких каблуках и короткая шелковая пелерина, небрежно накинутая на плечи, довершали внешний вид Гризельды Олдбок.

Ее племянница, которую Ловел мельком видел во время своего первого посещения, была миловидная молодая девушка, изящно одетая по моде того времени. В ней можно было заметить налет espieglerie note 49, который очень ей шел и, вероятно, происходил от едкого юмора, свойственного семье ее дяди, хотя и смягченного в следующем поколении.

Мистер Ловел засвидетельствовал свое почтение обеим дамам, на что старшая из них ответила продолжительным — по моде 1760 года — приседанием, заимствованным от тех добродетельных времен,

… Когда пред трапезой, как издавна,

Молитву добрых полчаса читали

И в пятницу съедали каплуна,

а младшая — современным реверансом, который, как и предобеденная молитва современного духовного лица, был гораздо короче.

Пока шел этот обмен приветствиями, у садовой калитки показался, ведя под руку свою прелестную дочь, сэр Артур. Он отпустил коляску и теперь тоже по всем правилам поздоровался с обеими дамами.

— Сэр Артур и вы, мой прелестный враг, — сказал антикварий, — позвольте познакомить вас с моим молодым другом, мистером Ловелом, джентльменом, который во время эпидемии краснухи, охватившей теперь наш остров, настолько сохраняет свое достоинство и приличие, что явился в сюртуке обычного штатского цвета. Но вы видите, что тот модный цвет, которого мы не находим в его одежде, сосредоточился на его щеках. Сэр Артур, позвольте представить вам молодого человека, которого вы при ближайшем знакомстве найдете серьезным, разумным, обходительным и ученым, много видавшим, очень начитанным и глубоко сведущим в тайнах кулис и сцены со времен от Дэви Линдсея до Дибдина… Вот он опять покраснел, а это признак скромности.

— У моего брата, — обратилась к Ловелу мисс Гризельда, — привычка, сэр, выражаться шутливо. На слова Монкбарнса никто не обижается, поэтому не смущайтесь глупостями, которые он говорит. Однако вам пришлось далеко идти под палящим солнцем. Не хотите ли чего-нибудь выпить? Стаканчик бальзаминовой настойки?

Прежде чем Ловел успел ответить, вмешался антикварий:

— Прочь, колдунья! Ты хочешь отравить своими дьявольскими декоктами моих гостей? Разве ты не помнишь, что было с пастором, которого ты соблазнила отведать этого предательского напитка?

— Фу, братец! .. Слыхали ли вы, сэр Артур, что-либо подобное? Ему надо все делать по-своему, и чуть что — он выдумывает такие истории… Но вот Дженни идет звонить в старый колокол, чтобы сообщить, что обед готов.

Непреклонный в своей бережливости, мистер Олдбок не держал мужской прислуги. При этом он прикрывался утверждением, что мужской пол слишком благороден, чтобы использовать его для прислуживания, которое в древних государствах всегда возлагалось на женщин.

— Почему, — говорил он, — мальчишка Тэм Ринтерут, которого по настоянию моей мудрой сестры я с не меньшей мудростью взял на испытание, почему он воровал яблоки, грабил птичьи гнезда, бил стаканы и, наконец, украл мои очки, как не потому, что испытывал благородную жажду деятельности, которая наполняет грудь каждого представителя мужского пола, которая привела его во Фландрию с мушкетом на плече и, несомненно, возвысит его до славного звания носителя алебарды или, быть может, до виселицы? И почему девушка, его родная сестра, Дженни Ринтерут, выполняя то же дело, ходит — обутая или босая — уверенным и бесшумным шагом, мягким, как шаг кошки, а сама послушна, как спаниель? Почему это так? Да именно потому, что она занята своим делом. Пусть они прислуживают нам, сэр Артур, пусть, повторяю, прислуживают, — это единственное, на что они годны. Все древние законодатели, от Ликурга до Мохаммеда, неправильно называемого Магометом, единодушно говорят о подобающей женщинам подчиненной роли, и только сумасбродные головы наших рыцарственных предков вознесли этих Дульсиней до положения самовластных принцесс.

Мисс Уордор громко запротестовала против подобной малоучтивой доктрины, но в это время прозвонил обеденный колокол.

— Разрешите мне выполнить долг вежливости перед такой прекрасной противницей, — сказал старый джентльмен, предлагая гостье руку. — Мне помнится, мисс Уордор, что Мохаммед note 50 не мог решить, как созывать мусульман на молитву. Он отверг колокола, ибо их употребляли христиане, трубы — потому что ими пользовались огнепоклонники, и, наконец, избрал человеческий голос. У меня были такие же сомнения относительно сигнала к обеду. Употребляемые в настоящее время гонги казались мне неприятной новомодной выдумкой, а женский голос я отверг, как нечто столь же резкое и неблагозвучное. Поэтому, в отличие от Мохаммеда, или Магомета, я вернулся к колоколу. Он особенно уместен здесь, так как служил обычным средством для созыва монахов в трапезную. Кроме того, он имеет то преимущество перед гортанью Дженни, премьер-министра моей сестры, что, менее громкий и пронзительный, он перестает звучать, как только вы отпустите веревку, тогда как мы по личному печальному опыту знаем, что всякая попытка утихомирить Дженни лишь пробуждает сочувственный аккомпанемент голосов мисс Олдбок и Мэри Мак-Интайр.

Разглагольствуя таким образом, он привел гостей в столовую, которой Ловел еще не видел. Она была отделана деревянными панелями и украшена несколькими любопытными картинами. За столом прислуживала Дженни, а у буфета стояла старая управительница, нечто вроде дворецкого женского пола, и терпеливо переносила упреки мистера Олдбока и намеки его сестры, менее заметные, но не менее язвительные.

Обед был такой, какой мог быть по нраву завзятому антикварию, и включал много вкусных изделий шотландской кухни, теперь не употребляемых в домах, претендующих на элегантность. Тут был чудесный белый баклан, который так сильно пахнет, что его никогда не готовят в закрытом помещении. На сей раз он был недожарен и сочился кровью, так что Олдбок полушутя пригрозил запустить жирной морской птицей в голову небрежной экономке, которая выступила в роли жрицы, принесшей эту пахучую жертву. К счастью, ей чрезвычайно удалось овощное рагу, единодушно объявленное неподражаемым.

— Я знал, что тут мы будем иметь успех, — восторженно произнес Олдбок, — потому что Дэви Диббл, наш садовник (старый холостяк, как и я), следит за тем, чтобы негодницы не осрамили наших овощей. А вот рыба с соусом и фаршированные головы камбалы! Должен признаться, тут наши женщины особо отличаются: они имеют удовольствие по два раза в неделю не меньше часа воевать со старой Мегги Маклбеккит, нашей поставщицей рыбы. Пирог с курятиной, мистер Ловел, сделан по рецепту, завещанному мне блаженной памяти покойной бабушкой. А отведав стаканчик вина, вы найдете его достойным приверженца правил короля Альфонса Кастильского: жечь старые дрова, читать старые книги, пить старое вино и беседовать со старыми друзьями, сэр Артур, и… да, мистер Ловел… и новыми друзьями тоже!

— А какие новости вы привезли нам из Эдинбурга, Монкбарнс? — спросил сэр Артур. — Как дела в этой старой коптилке?

— Все с ума сошли, сэр Артур, спятили так безнадежно, что не поможет ни купанье в море, ни бритье головы, ни угощение настоем черемицы. Худший вид бешенства — военное неистовство — овладел и взрослыми и даже детьми.

— А мне кажется, давно пора, — сказала мисс Уордор, — если нам угрожает нашествие извне и восстание внутри страны!

— Ну, я не сомневался, что вы присоединитесь к алой орде против меня. На женщин, как на индюков, неотразимо действует красная тряпка. Но что говорит сэр Артур, которому снятся вражеские армии и засилье немцев?

— Я скажу вот что, мистер Олдбок, — ответил баронет. — Насколько я способен судить, нам необходимо сопротивляться cum toto corpore regni note 51, как говорится, если я еще не совсем забыл латынь, сопротивляться врагу, который хочет навязать нам вигский образ правления, республиканский строй и которого поддерживают и подстрекают фанатики самого вредного рода, сидящие у нас в печенках. Смею вас уверить, я уже принял меры, подобающие моему положению: я велел констеблям забрать этого отвратительного нищего старика Эди Охилтри, сеющего повсюду недовольство церковью и государством. Он открыто сказал старому Кексону, что под капюшоном Уилли Хови больше здравого смысла, чем под всеми тремя париками в приходе. Мне кажется, этот намек понять не трудно. Но мы еще научим старого прохвоста лучшим манерам.

— Ну нет, дорогой сэр, — воскликнула мисс Уордор, — не трогайте старого Эди, которого мы так давно знаем! Я не похвалю того констебля, который выполнит подобный приказ.

— Нет, посмотрите, — вмешался антикварий. — Вы, заядлый тори, сэр Артур, взрастили такой чудесный вигский отпрыск на своей груди! Что ж, мисс Уордор способна одна возглавить квартальный съезд мировых судей… Нет, почему квартальный? Годовой съезд, весь верховный гражданский суд! Это Боадицея, это амазонка, это Зеновия!

— И все же, при всей моей храбрости, мистер Олдбок, я рада слышать, что наш народ берется за оружие.

— Берется за оружие, о боже! Читали ли вы когда-нибудь историю сестры Маргариты, вышедшую из головы, теперь уже старой и несколько поседелой, но таящей в себе больше ума и политической мудрости, чем в наши дни можно найти в целом синклите? Помните ли вы в этом превосходном произведении сон кормилицы, который она с таким ужасом рассказывает Габлу-Баблу? Ей снилось, что, как только она брала в руки кусок сукна, он — трах! — выпаливал, как огромная чугунная пушка, а когда она хотела взять катушку ниток, та подскакивала и нацеливалась ей в лицо, как пистолет. Картины, виденные мною самим в Эдинбурге, были такого же рода. Я зашел посоветоваться к своему адвокату, но застал его одетым в драгунскую форму с туго затянутым поясом и в каске; он готов был вскочить на коня, которого его писец (одетый стрелком) прохаживал перед дверью. Я пошел выругать моего ходатая по делам, пославшего меня за советом к сумасшедшему. И что же! Он воткнул перо в шляпу, вместо того чтобы водить им по бумаге, как в более разумное время, и изображал собой артиллерийского офицера. У моего галантерейщика оказался в руке тесак, словно он собирался отмеривать ткани им, а не положенным по закону ярдом. Счетовод банкира, получив распоряжение вывести сальдо моего счета, три раза ошибался: его сбивал строевой расчет, который он производит во время утреннего воинского ученья. Захворав, я послал за хирургом…

Стук сабли возвестил его приход.

Глаза холодной доблестью блистали,

И я не знал, увидев столько стали,

Лечить меня он будет иль убьет.

Я обратился к другому врачу. Но он тоже готовился к убийствам в гораздо более широких масштабах, чем это когда-либо признавалось правом его профессии. А теперь, возвратившись сюда, я вижу, что и наши высокоумные фейрпортские соседи заразились тем же доблестным духом. Я ненавижу ружье, как раненая дикая утка, и не терплю барабана, как квакер. А тут на общинном выгоне гремят и грохочут, и каждый залп и раскат — это удар мне в сердце.

— Дорогой брат, не говори так о джентльменах-волонтерах. Смею сказать, у них очень красивая форма. А на прошлой неделе, я хорошо знаю, они два раза промокли до нитки. Я встретила их, когда они шагали такие пришибленные, и многие очень кашляли. Я думаю, они терпят столько, что мы должны быть им благодарны.

— А я смею сказать, — заметила мисс Мак-Интайр, — что дядя пожертвовал двенадцать гиней на их снаряжение.

— Я дал их на покупку лакрицы и леденцов, — объяснил циник, — чтобы поощрить местную торговлю и освежить глотки офицеров, докричавшихся до хрипоты на службе отечеству.

— Берегитесь, Монкбарнс! Мы скоро причислим вас к мятежникам!

— Нет, сэр Артур, я кроткий ворчун. Я только сохраняю за собой право квакать здесь, в своем углу, и не присоединяю своего голоса к хору великого болота. Ni quito Rey, ni pongo Rey. Я не прочу королей и не порочу королей, как говорит Санчо, но от всего сердца молюсь за нашего государя, несу общее бремя налогов и ворчу на акцизного чиновника. А вот, кстати, и овечий сыр! Он более содействует пищеварению, чем политика.

Когда обед кончился и на стол были поставлены графины, мистер Олдбок поднял бокал за здоровье короля. Этот тост охотно поддержали как Ловел, так и баронет. Якобитские симпатии последнего давно успели стать всего лишь неким отвлеченным представлением, тенью тени.

После того как дамы покинули столовую, лэрд и сэр Артур углубились в самые занимательные споры, в которых более молодой гость — из-за недостатка ли необходимой глубокой эрудиции или по иной причине — принимал очень мало участия, пока не был внезапно вырван из глубокой задумчивости неожиданной просьбой высказать свое мнение:

— Я приму то, что скажет мистер Ловел. Он родился на севере Англии и может знать точное место.

Сэр Артур высказал сомнение в том, чтобы столь молодой человек обращал внимание на подобные вещи.

— Я имею основания держаться противоположного мнения, — сказал Олдбок. — Как вы смотрите, мистер Ловел? Высказаться — для вас вопрос чести!

Ловел вынужден был признаться, что попал в смешное положение человека, не знающего предмета спора, который занимал собеседников уже около часа.

— Господи, да он витает в облаках! Что было бы, если бы мы впустили сюда женщин? Тогда мы еще шесть часов не услышали бы от этого молодца разумного слова. Так вот, юноша, жил некогда народ, который назывался пики…

— Правильнее — пикты, — перебил баронет.

— Или еще picar, pihar, piochtar, piaghter или peughtar, — закричал Олдбок. — И говорили они на одном из готских диалектов…

— На чистейшем кельтском! — решительно возразил баронет.

— На готском, хоть убейте, на готском, — столь же решительно настаивал сквайр.

— Позвольте, джентльмены, — промолвил Ловел. — Насколько я понимаю, ваш спор легко могут разрешить филологи, если уцелели какие-нибудь остатки языка.

— Сохранилось одно лишь слово, — сказал баронет, — но оно, вопреки упрямству мистера Олдбока, решает вопрос.

— Да, в мою пользу, — заявил Олдбок. — Посудите сами, мистер Ловел. Кстати, и такой ученый, как Пинкертон, на моей стороне.

— А на моей — такой эрудит, как неутомимый Чалмерс.

— Мое мнение разделяет Гордон.

— А мое — сэр Роберт Сибболд.

— За меня Иннз! — выкрикнул Олдбок.

— У Ритсона нет никаких сомнений! — завопил баронет.

— Послушайте, джентльмены, — сказал Ловел, — прежде чем делать смотр своим силам и ошеломлять меня авторитетами, вы бы сообщили мне спорное слово.

— Benval, — в один голос объявили спорщики.

— Что означает caput valli, — пояснил сэр Артур.

— Верх вала, — как эхо, повторил Олдбок.

Воцарилось глубокое молчание.

— Это довольно узкий фундамент, чтобы возводить на нем какую-либо гипотезу, — заметил арбитр.

— Ничуть, ничуть, — возразил Олдбок. — Люди лучше всего дерутся на тесной площадке. Чтобы нанести смертельный удар, не нужно миль: достаточно одного дюйма.

— Слово, безусловно, кельтское, — сказал баронет. — Название любого холма в горной Шотландии начинается на Ben.

— А что вы скажете насчет val, сэр Артур? Разве может быть сомнение в том, что это саксонское wall note 52?

— Это римское vallum note 53, — стоял на своем сэр Артур. — У пиктов эта часть слова заимствованная.

— Ничего подобного. Если они что-нибудь и позаимствовали, так именно ваше ben. Они могли перенять его у своих соседей бриттов в долине Стрэт Клайд.

— У пиков, или пиктов, — сказал Ловел, — был, по-видимому, исключительно бедный диалект, если в единственном дошедшем до нас слове, да притом всего двухсложном, им, как это признано, пришлось сделать заимствование из другого языка. И мне кажется, джентльмены, — при полном к вам уважении, — что ваш спор немного похож на спор двух рыцарей, сражавшихся из-за щита, белого с одной стороны и черного с другой. Каждый из вас держится за половинку слова и как будто отвергает другую. Но что меня поражает больше всего, так это бедность языка, оставившего после себя такие ничтожные следы.

— Вы ошибаетесь, — сказал сэр Артур. — Язык у пиктов был богатый, и они были могучим народом. Они построили две колокольни: одну в Брехине, другую — в Эбернети. Пиктских девиц королевской крови помещали в Эдинбургский замок, откуда его название Castrum Puellarum note 54.

— Детские сказки, — заметил Олдбок. — Все это придумано, чтобы польстить тщеславию женщин. Замок назывался «девичьим», quasi lucus a non lucendo note 55, потому что он был неприступен, чего ни про одну женщину сказать нельзя.

— Существует достаточно достоверный перечень пиктских королей, — настаивал сэр Артур, — от Крентеминахкрайма (дата его правления точно не известна) и до Драстерстоуна, с чьей смертью окончилась династия. У половины из них имена, как у кельтов, образованы от имени отца. Приставка «Мак» id est filius note 56. Что вы скажете на это, мистер Олдбок? Мы знаем Драста Мак-Морахина, Трайнела Мак-Лахлина (насколько можно судить — первого из этого древнего клана) и Гормаха Мак-Доналда, Элпина Мак-Метегуса, Драста Мак-Теллергена (тут баронету помешал приступ кашля), кхе-кхе-кхе, Голарджа Мак-Хена… кхе-кхе… Мак-Хенена… кхе… Мак-Хененейла, Кеннета… кхе-кхе… Мак-Фередита, Эхена Мак-Фунгуса и двадцать других, несомненно кельтских, имен, которые я мог бы перечислить, если бы не этот злосчастный кашель.

— Возьмите стакан вина, сэр Артур, и запейте все эти нанизанные, как четки, имена нехристей, которыми подавился бы сам дьявол. Кстати, тот малый, которого вы назвали напоследок, только один и носит вразумительное имя. Впрочем, все они как один из племени Мак-Фунгуса: никому не известные венценосцы, порожденные угаром самомнения, безумия и лживости, высыпавшие, как грибы, в мозгу какого-нибудь сумасшедшего горного барда.

— Я удивлен, что вы так говорите, мистер Олдбок. Ведь вы знаете или должны бы знать, что перечень этих властителей выписан Генри Моулом оф Мелгам из хроник Лох Левена и Сент-Эндрю и опубликован им в краткой, но неплохой «Истории пиктов». Она была напечатана Робертом Фриберном в Эдинбурге и в тысяча семьсот пятом или шестом году от рождества Христова — я точно не помню — продавалась в его лавке у ограды парламента. У меня дома есть экземпляр; это моя самая ценная книга — после «Шотландских актов» в двенадцатую долю листа, — и она отлично выглядит на полке рядом с той. Ну что вы скажете на это, мистер Олдбок?

— Что я скажу? Да чихать я хотел на Гарри Моула и его «Историю», — ответил Олдбок, — и тем самым я удовлетворяю его просьбу оказать этому произведению прием в соответствии с его достоинствами.

— Не смейтесь над человеком, стоявшим выше вас! — неодобрительно заметил сэр Артур.

— Я не вижу, чтобы согрешил в этом, смеясь над ним и над его «Историей».

— Генри Моул оф Мелгам был джентльменом, мистер Олдбок!

— Не нахожу, чтобы он имел и это преимущество предо мной! — довольно резко возразил антикварий.

— Простите, мистер Олдбок, но он был джентльменом из знатного, древнего рода, и поэтому…

— … потомок вестфальского печатника должен говорить о нем с почтением? Вы можете придерживаться такого мнения, сэр Артур, но я его не разделяю. Мне кажется, что мое происхождение от трудолюбивого и предприимчивого типографа Вольфбранда Олденбока, который в декабре тысяча четыреста девяносто третьего года под покровительством (как указано в конце книги) Себалда Шейтера и Себастьяна Каммермейстера закончил печатание знаменитой «Нюрнбергской хроники», — мне кажется, повторяю, что мое происхождение от этого великого восстановителя учености делает мне, литератору, больше чести, чем если бы я числил в своей генеалогии всех буйных, меднолобых, железнобоких средневековых баронов со времен Крентеминахкрайма, ни один из которых, как я полагаю, не мог подписать своего имени.

— Если это замечание мыслится как насмешка над моими предками, — сказал баронет с осанкой, выражавшей сознание своего превосходства и самообладания, — то имею удовольствие осведомить вас, что имя моего предка, Гамелина де Гардовера Майлза, четко написано его рукой под самым ранним экземпляром Рэгменского трактата.

— А это лишь показывает, что он одним из первых показал гнусный пример подчинения Эдуарду Первому. Можете ли вы говорить о незапятнанной верности вашей семьи, сэр Артур, после такого отступничества?

— Довольно, сэр! — воскликнул сэр Артур, яростно вскакивая и отталкивая от себя стул. — После этого я не стану оказывать моим обществом честь человеку, который платит мне такой неблагодарностью за мое снисхождение.

— Тут вы можете поступить, как вам будет угодно, сэр Артур. Надеюсь, что меня, не знавшего размера той любезности, которую вы оказали мне посещением моего бедного жилища, можно простить, если я не довел свою благодарность до раболепия.

— Очень хорошо… очень хорошо, мистер Олдбок! Будьте здоровы! Мистер… э… Шовел, желаю доброго здоровья!

Негодующий сэр Артур кинулся из комнаты, как если бы дух всего Круглого Стола воспламенял его грудь, и большими шагами помчался по лабиринту переходов, ведущих в гостиную.

— Видали вы такого спесивого старого осла? — лаконично обратился Олдбок к Ловелу. — Но я не могу допустить, чтобы он ушел в таком разъяренном состоянии.

С этими словами он поспешил вслед удалявшемуся баронету, определяя его путь по хлопанию многочисленных дверей, которые тот открывал в поисках комнаты, где пили чай, и с силой захлопывал за собой при каждом очередном разочаровании.

— Вы наделаете себе бед! — орал антикварий. — Qui ambulat in tenebris, nescit quo vadit note 57. Вы свалитесь с черной лестницы!

Сэр Артур теперь заблудился в темноте, успокоительное действие которой известно нянькам и гувернанткам, имеющим дело с капризными детьми. Мрак если и не умиротворил его возмущения, то, во всяком случае, замедлил его шаги и дал возможность мистеру Олдбоку, лучше знакомому с locale note 58, догнать его, когда он уже взялся за ручку двери гостиной.

— Подождите минутку, сэр Артур, — сказал Олдбок, не давая ему слишком внезапно появиться перед дамами, — не торопитесь так, мой славный старый друг! Я был немного груб, говоря о сэре Гамелине… А ведь это мой давнишний знакомый и любимый персонаж… он же водил компанию с Брюсом и Уоллесом… И я клянусь на первопечатной Библии, что он поставил свое имя под Рэгменским трактатом лишь с законным и оправданным намерением обмануть предателей-южан. Это была настоящая шотландская хитрость, мой дорогой баронет, — сотни людей делали то же самое. Не надо, не надо сердиться! Забудьте и простите. Признайте, что мы с вами дали молодому гостю право считать нас двумя вспыльчивыми старыми дураками.

— Говорите за себя, мистер Джонатан Олдбок, — весьма величественно произнес сэр Артур.

— Ну что ж, ну что ж, упрямый человек всегда поставит на своем!

Тут дверь наконец отворилась, и в гостиную шагнула высокая и тощая фигура сэра Артура, за которым следовали Ловел и мистер Олдбок. Вид у всех троих был несколько растерянный.

— Я поджидаю вас, сэр, — сказала мисс Уордор. — Вечер прекрасный, и я бы хотела предложить пройтись пешком навстречу коляске.

Сэр Артур сейчас же согласился с этим предложением, которое вполне соответствовало его сердитому настроению. Отказавшись, как это уже вошло в обычай в случаях разлада, от чая и кофе, он забрал свою дочь и после церемонного прощания с дамами и очень сухого — с Олдбоком вышел.

— Мне кажется, что сэр Артур опять с левой ноги встал, — заметила мисс Олдбок.

— С левой ноги? С чертовой ноги! .. Он рассуждает глупее женщин. Что вы скажете, Ловел? Ба, молодчик тоже исчез!

— Он откланялся, дядя, в то время, как мисс Уордор собиралась в дорогу; но вы, кажется, не заметили, как он вышел.

— Черт вселился в людей! Вот все, что получаешь, когда суетишься, и хлопочешь, и нарушаешь заведенный порядок, чтобы накормить гостей обедом, не говоря уж о добавочных расходах!

— О Сегед, царь Эфиопский! — продолжал он, взяв в одну руку чашку чая, а в другую — том «Любителя всякой всячины», ибо у него была привычка читать за едой в присутствии сестры. Это, с одной стороны, выражало его презрение к обществу женщин, а с другой — его стремление не терять ни минуты, когда можно было чему-нибудь поучиться. — О Сегед, царь Эфиопский! Хорошо ты сказал: «Пусть никто не осмеливается утверждать, что сегодняшний день будет днем счастья! »

Олдбок почти час оставался углубленным в чтение, и дамы старались не мешать ему, в полном молчании занимаясь своими женскими делами. Наконец послышался тихий и скромный стук в дверь.

— Это ты, Кексон? Входи, входи, любезный!

Старик отворил дверь и, просунув в нее худое лицо, окаймленное жидкими седыми буклями, и один рукав белой куртки, начал приглушенно и таинственно:

— Я хотел поговорить с вами, сэр!

— Входи же, старый дурень, и говори, что тебе надо.

— Как бы мне не испугать леди, — произнес экс-парикмахер.

— Испугать! — повторил за ним антикварий. — Что это значит? При чем тут леди? Ты опять видел привидение на Хамлокском холме?

— Нет, сэр, на этот раз идет речь не о привидениях, но у меня тяжело на душе.

— А ты слыхивал о таких, у кого легко? — отозвался Олдбок. — Почему у такой старой, облезлой пуховки должно быть легко на душе, когда у всех на свете тяжело?

— Я не о себе сэр. Но только ночь грозит страшная, а сэр Артур и мисс Уордор, бедняжка…

— Да что ты! Они должны были где-нибудь в конце поля встретить экипаж и, наверно, уже дома.

— Нет, сэр. Они пошли не полем навстречу коляске, а вкруговую, через пески.

Эти слова подействовали на Олдбока, как электрический разряд.

— Через пески! — воскликнул он. — Не может быть!

— Вот-вот, сэр! И я то же самое сказал садовнику. А он говорит, что видел, как они свернули возле утеса Масселкрейг, честное слово! А я ему: «Ну, раз так, Дэви, я побаиваюсь… »

— Календарь, календарь! — закричал Олдбок, вскакивая в большой тревоге. — Не эту чепуху! — отбросил он в сторону предложенный ему племянницей маленький карманный календарь. — Боже мой! Бедная мисс Изабелла! Сию минуту найдите мне фейрпортский справочник. — Календарь был принесен, и содержавшиеся в нем сведения еще более усилили волнение мистера Олдбока. — Я пойду сам! Позови садовника и работника, Кексон. Пусть несут веревки и лестницы. Скажи обоим, чтоб на пути звали еще людей на помощь. Доберитесь до вершины утеса и кричите им оттуда вниз!

— В чем дело? — недоумевали мисс Олдбок и мисс Мак-Интайр.

— Прилив! Прилив! — ответил им крайне взволнованный антикварий.

— Не надо ли, чтобы Дженни? .. Впрочем, нет, я побегу сама, — сказала младшая из дам, заражаясь ужасом дяди. — Я побегу к Сондерсу Маклбеккиту и скажу, чтобы он выехал в лодке.

— Спасибо, дорогая! Это самое умное из всего, что здесь было сказано. Беги, беги! Подумать только — пойти через пески! — Олдбок схватил шляпу и палку. — Слыхано ли такое безумие!

ГЛАВА VII

… открылся вид приятный

Пустыни вод, могучей, необъятной,

Отходит море. Вдаль волна ползет,

И быстро берег ширится. Но вот

Помчались воды вспять. На берегу же

Сухая полоса что миг, то уже.

Крабб

Сообщение Дэви Диббла, посеявшее такую тревогу в Монкбарнсе, оказалось совершенно верным. Сэр Артур и его дочь, согласно своему первоначальному намерению, отправились в Нокуиннок полевой тропинкой. Но когда они достигли конца поля, где тропинка сливалась с более широким проселком, одним концом выходившим к дому Монкбарнса, они заметили несколько впереди Ловела, который, казалось, медлит, чтобы как бы невзначай присоединиться к ним. Мисс Уордор тотчас же предложила отцу свернуть в сторону и, так как погода прекрасная, пойти домой по песчаному берегу, который тянулся вдоль подножия живописной гряды скал. Почти всегда это был более приятный путь между Нокуинноком и Монкбарнсом, чем верхняя дорога.

Сэр Артур охотно согласился.

— Я вовсе не хотел бы, чтобы с нами шел этот молодчик, которого мистер Олдбок позволил себе нам представить.

В старомодной вежливости баронета совсем не было непринужденности наших дней, допускающей, чтобы мы «перестали замечать» лицо, с которым общались всего неделю, как только решим, что в сложившейся ситуации нам неприятно узнавать его. Сэр Артур лишь нашел нужным нанять за вознаграждение в одно пенни оборванного мальчугана, чтобы тот побежал навстречу экипажу и велел кучеру возвращаться в Нокуиннок.

Когда это было сделано и посланец отправлен, баронет и его дочь покинули проезжую дорогу и по тропинке, вьющейся меж песчаных холмов, местами поросших дроком и высокой травой, называемой полевицей, вскоре достигли берега моря. Отлив не отошел так далеко, как они рассчитывали. Но это не встревожило их. В редком году выпадало десять дней, когда бы прилив подходил к утесам настолько близко, чтобы не оставалось сухого прохода. Все же в периоды больших приливов, совпадавших с полнолуниями и новолуниями, и тогда, когда обыкновенный прилив подхлестывался сильным ветром, море полностью заливало эту дорогу. Сохранились воспоминания о нескольких несчастных случаях, происшедших при таких условиях. Но такую опасность считали отдаленной и маловероятной. Она скорее служила, наряду с другими преданиями, темой для занимательных бесед у сельских очагов, чем предостережением людям, ходившим через пески из Нокуиннока в Монкбарнс или обратно.

Сэр Артур и мисс Уордор шли вперед, наслаждаясь ходьбой по прохладному, влажному и плотному песку, и девушка не могла не заметить, что последний прилив поднялся значительно выше обычной отметки. Сэр Артур сделал такое же наблюдение, но ни мисс Уордор, ни ее отца это обстоятельство не смутило. Огромный солнечный диск к этому времени коснулся края спокойного моря и позолотил нагроможденные облака, за которые солнце порою пряталось днем и которые теперь собирались со всех сторон, как беды и несчастья вокруг погибающей империи или пошатнувшегося трона. Все же пышный блеск умирающего солнца придавал мрачное величие гигантскому скоплению облаков, воздвигая из их угрюмых призрачных масс пирамиды и башни, здесь тронутые позолотой, там — пурпуром или густым и темным багрянцем. Отдаленное море, простертое под этим великолепным меняющимся пологом, покоилось в зловещей тишине, отражая ослепительные горизонтальные лучи заходящего светила и роскошную окраску облаков, в которые оно садилось. Ближе к береговым скалам сверкающие мелкие волны прилива неприметно, но быстро заливали песок.

Охваченная восхищением перед этой романтической картиной, а может быть, занятая какой-либо более волнующей темой, мисс Уордор молча шла рядом с отцом, чье недавно оскорбленное достоинство не позволяло ему начать разговор. Следуя за изгибами пляжа, они миновали один за другим несколько выступавших утесов или скалистых мысов и теперь находились под огромной и сплошной отвесной стеной, какими во многих местах защищен этот закованный в каменную броню берег. Длинные надводные рифы, продолжаясь под водой и обнаруживая свое существование лишь там и сям совершенно голым торчащим зубом или бурунами, пенящимися над не совсем покрытыми водой камнями, делали Нокуиннокскую бухту местом, которого страшились штурманы и судовладельцы. В расселинах утесов, возвышавшихся между пляжем и горной равниной на высоте двухсот или трехсот футов, находило пристанище несметное множество морских птиц, ютившихся на головокружительной высоте, где они были недоступны хищным вожделениям человека. Многие из этих диких стай в силу инстинкта, заставляющего их перед началом шторма лететь на сушу, теперь с резкими разноголосыми криками, свидетельствовавшими о беспокойстве и страхе, устремлялись к своим гнездам. Диск солнца затмился, прежде чем весь ушел за горизонт, и ранняя мертвенная мгла омрачила ясные сумерки летнего вечера. Затем поднялся ветер. Но его яростные и жалобные стоны были слышны, а удары — видны на поверхности моря несколько раньше, чем буря дала себя почувствовать на земле. Macса вод, теперь темная и грозная, заволновалась, поднимаясь все более высокими хребтами, опускаясь все более глубокими ложбинами и образуя валы, которые, пенясь, высоко взлетали над рифами или обрушивались на берег с шумом, напоминавшим отдаленный гром.

В испуге от этой внезапной перемены погоды мисс Уордор теснее прижалась к отцу и крепко ухватилась за его руки.

— Я жалею, — наконец промолвила она почти шепотом, словно стыдясь высказать свои возраставшие опасения, — я жалею, что мы не пошли дальше по дороге, как хотели, или не дождались в Монкбарнсе коляски.

Сэр Артур огляделся, но не увидел признаков близкого шторма или не пожелал в том признаться. Они дойдут до Нокуиннока, сказал он, задолго до того, как разразится буря. Однако он пошел так быстро, что Изабелла едва поспевала за ним, и это показывало, что он считает необходимым приложить некоторые усилия, чтобы оправдать успокоительное предсказание.

Теперь они были у середины глубоко врезавшейся в сушу, но узкой бухты, образованной двумя высокими и неприступными скалистыми мысами, которые выдавались в море подобно рогам полумесяца. Отец и дочь молчали, не решаясь высказать зародившееся у обоих опасение, что при таком необычайно быстром наступлении прилива им не удастся ни обогнуть мыс, лежавший перед ними, ни возвратиться по дороге, приведшей их сюда.

В то время как они спешили вперед и, несомненно, предпочли бы плавной дуге, по которой заставлял их идти изгиб бухты, более прямой и короткий, хотя бы и менее живописный путь, сэр Артур заметил на берегу человеческую фигуру, двигавшуюся им навстречу.

— Слава богу! Мы успеем обогнуть Хелкит-хед. — Этот человек должен был там пройти, — воскликнул баронет, давая таким образом выход чувству надежды, хотя ему и удалось раньше подавить в себе чувство страха.

— Да, слава богу! — чуть слышно с искренней благодарностью повторила за ним дочь.

Двигавшаяся им навстречу фигура все время подавала какие-то знаки, но отец и дочь не могли хорошо разглядеть и понять их из-за окружавшей мглы и мелкого, подгоняемого ветром дождя. Еще до того, как они сошлись, сэр Артур узнал старого нищего Эди Охилтри в его обычном голубом плаще. Говорят, что даже существа животного мира перед лицом внезапной общей опасности временно забывают свою неприязнь и вражду. Берег под Хелкит-хедом, быстро сужавшийся под натиском большого прилива, который еще усиливался северо-западным ветром, был как бы нейтральной территорией, где даже мировой судья и бродяга-нищий могли встретиться на условиях обоюдной сдержанности.

— Поворачивайте назад! Назад! — закричал бродяга. — Почему вы не повернули, когда я махал вам?

— Мы думали, — в большом волнении ответил сэр Артур, — что успеем обогнуть Хелкит-хед.

— Хелкит-хед! Прилив сейчас хлынет на Хелкит-хед, как Файерский водопад! Я сам едва прошел там двадцать минут назад. Вода была в трех футах от меня. Может, мы еще доберемся назад мимо мыса Бэллибург. Помоги нам, господи, это наше единственное спасение! Надо попытаться.

— О боже, дитя мое!

— Отец, дорогой отец! — одновременно воскликнули отец и дочь.

Страх придал им силы, и они быстро пошли обратно, стремясь обогнуть мыс, выступавший в море на южном конце бухты.

— Я узнал про вас от мальчишки, которого вы посылали встретить коляску, — сказал нищий, бодро шагая немного позади мисс Уордор, — и мне невмоготу было думать, что милая молодая леди в такой опасности. Она так добра ко всем беднякам. Поглядел я, как поднимается прилив, — ну, думаю, успею, пожалуй, их остеречь, и мы еще благополучно выберемся. Только навряд ли, навряд ли! Я ошибся. Видано ли, чтоб прилив так бешено мчался на берег? Поглядите туда вон, в сторону Рэттонского камня. Его всегда было видно, а теперь вода и его покрыла.

Сэр Артур взглянул туда, куда указывал старик. Огромная скала, похожая на киль крупного судна, теперь вся была под водой, и место, где она стояла, можно было угадать только по кипению и брызгам водоворотов там, где волны наталкивались на ее невидимое сопротивление.

— Торопись, торопись, красавица! — продолжал старик. — Торопись, может, еще успеем? Держись за мою руку. Теперь это старая и слабая рука, но она не плошала ни в каких переделках. Держись за мою руку, милая барышня! Видишь вон там черное пятнышко среди ревущих волн? Еще утром этот утес был с мачту брига, а теперь вон какой махонький. Но пока от него видать хоть вот столько, хоть с донышко моей шляпы, я буду считать, что мы обогнем Бэллибург, хоть оно и трудновато.

Изабелла молча приняла от старика помощь, которую сэр Артур был менее способен ей оказать. Волны уже так далеко вторглись на пляж, что теперь путникам пришлось пробираться не по плотному и ровному песку, а по каменистой тропинке, которая шла у самого подножия скал, а кое-где даже поднималась на их нижние уступы. Ни сэру Артуру, ни его дочери ни в коем случае не удалось бы найти здесь дорогу среди этих уступов, если бы им не указывал ее и если бы их не подбадривал старый нищий, которому случалось и раньше бывать здесь при высокой воде, но только, по его признанию, «не в такой ужасный вечер».

А вечер был и в самом деле ужасный. Вой бури вместе с криками морских птиц звучал как панихида по трем обреченным созданиям, которым с двух сторон угрожали наиболее величественные и в то же время наиболее страшные проявления сил природы — бушующий прибой и непреодолимые скалы — и которые с трудом продвигались по трудному и опасному пути, где их часто захлестывали брызги огромных волн, все дальше и дальше бросавшихся на берег. С каждой минутой их враг заметно обгонял их! Все же, не желая отказаться от последней надежды на спасение, они устремляли взоры на черную скалу, указанную им Охилтри. Она все еще явственно выделялась среди бурунов и была видна, пока они на своем ненадежном пути не дошли до поворота, где выступ прибрежных утесов скрыл ее от глаз. Не видя больше этого маяка, на который они полагались, путники теперь испытывали двойные муки ужаса и неизвестности. Тем не менее они шаг за шагом продвигались вперед, но когда достигли места, откуда должны были бы увидеть скалу, она уже исчезла. Символ их безопасности потерялся среди тысячи белых бурунов, которые, кидаясь на стрелку мыса, казались на его темном фоне гигантскими стенами белоснежной пены, по высоте не уступавшими мачтам первоклассного военного корабля.

Старик изменился в лице. Изабелла слегка вскрикнула.

— Смилуйся над нами, господи! — торжественно произнес их проводник, и сэр Артур жалобно повторил за ним его слова.

— Дитя мое, дитя мое! Погибнуть такой смертью!

— Отец, дорогой мой отец! — воскликнула дочь, прижимаясь к нему. — И ты, Эди, тоже теряешь свою жизнь из-за того, что хотел спасти наши.

— Моя жизнь не в счет, — сказал старик. — Я так стар, что уже устал жить. А здесь или в канаве, в снежном сугробе или в утробе волны, не все ли равно, как умрет старый нищий?

— Добрый человек, — сказал сэр Артур, — не можешь ли ты что-нибудь придумать? Как-нибудь помочь? Я тебя озолочу… Я подарю тебе ферму… Я…

— Наши богатства скоро сравняются, — сказал нищий, глядя на бушующие волны. — Да они и так уже равны: у меня земли нет, а вы бы отдали свою, да и титул впридачу, за один квадратный ярд скалы, лишь бы в ближайшие двенадцать часов там было сухо.

В это время путники остановились на самом высоком уступе скалы, до какого только могли добраться, ибо казалось, что всякая дальнейшая попытка продвинуться вперед могла только ускорить их гибель. Здесь им и предстояло теперь ждать верного, хотя и медленного наступления разъяренной стихии. Их положение несколько напоминало положение мучеников ранней поры христианства, отданных языческими тиранами на растерзание диким зверям и вынужденных некоторое время созерцать нетерпение и ярость животных, ждущих, когда по сигналу откроют решетку и они ринутся на свои жертвы.

Но даже эта грозная передышка дала время Изабелле призвать на помощь весь свой ум, от природы сильный и смелый и теперь воспрянувший в этот страшный миг.

— Неужели мы должны отдать жизнь без борьбы? — сказала она. — Нет ли тропинки, хотя бы самой опасной, по которой мы могли бы взобраться на скалы или по крайней мере подняться на такую высоту над приливом, где мы могли бы остаться до утра или пока не подоспеет помощь? О нашем положении, наверно, известно, и вся округа поднимется, чтобы нас спасти.

Сэр Артур, который расслышал, но едва ли понял вопрос дочери, все же инстинктивно и нетерпеливо повернулся к старику, словно их жизнь была в его руках. Охилтри помолчал.

— Когда-то я смело лазал по утесам, — сказал он, — и разорил немало гнезд чаек и кайр на здешних черных скалах. Но это было давным-давно, и ни одному человеку не взобраться наверх без веревки. Но даже будь у меня веревка, мои глаза, твердость шага и хватка уже не те, что прежде. А потом, как мне спасти вас? Правда, тут когда-то была тропа, но такая, что, увидев ее, вы, пожалуй, лучше бы остались на месте… Вот молодчина! — вдруг воскликнул он. — Кто-то спускается сюда с обрыва! — И тут в его уме воскрес весь его прошлый опыт, и он сразу вспомнил разные особенности этого места. Изо всех сил напрягая голос, он начал криками давать указания смельчаку: — Хорошо! Хорошо! По седловине! По седловине! Закрепите веревку вокруг Коровьего Рога, это вон тот большой черный камень. Накиньте два оборота, вот так. Теперь подайтесь чуть к востоку, еще немного к тому камню — мы звали его Кошачье Ухо. Там еще был корень дуба. Так, так! А теперь полегче, друг! Полегче! Смотрите в оба и не спешите! Ради бога, не спешите! Очень хорошо. А теперь вам надо попасть на Передник Бесси — это широкий и плоский синий камень. Тогда я, пожалуй, с вашей помощью проберусь к вам, и мы потом вытянем туда молодую леди и сэра Артура.

Следуя указаниям старого Эди, смельчак сбросил ему конец веревки, который старик обвязал вокруг мисс Уордор, предварительно закутав ее в свой голубой плащ, чтобы по возможности предохранить от ушибов. Потом, пользуясь сам той же веревкой, закрепленной другим концом, он начал карабкаться по поверхности скалы — сложнейшее и головокружительное предприятие, в результате которого, однако, раза два чуть не сорвавшись, он очутился в безопасности на широком плоском камне рядом с Ловелом. Соединенными усилиями им удалось поднять к себе и Изабеллу. Потом Ловел спустился, чтобы помочь сэру Артуру, и обвязал теперь веревкой его. Снова взобравшись в их убежище, он при содействии старого Охилтри и при той помощи, какую мог оказать сам сэр Артур, поднял и его на высоту, недосягаемую для волн.

Чувство избавления от приближавшейся и, казалось, неотвратимой смерти повлекло за собой обычные последствия. Отец и дочь бросились друг другу в объятия, целовались и плакали от радости, хотя их спасение было связано с необходимостью провести бурную ночь на обрывистом уступе скалы, где едва хватало места для четырех дрожащих людей, которые, подобно множеству морских птиц, ютились здесь, прячась от хищной стихии, бесновавшейся внизу. Брызги волн, неуклонно набегавших на подножие скал и затоплявших берег, где наши друзья еще так недавно стояли, взлетали до самого временного пристанища. Валы кидались внизу на скалы с таким оглушительным ревом, словно громовым голосом требовали возврата беглецов, своей законной добычи. И хотя стояла летняя ночь, было маловероятно, чтобы мисс Уордор, существо столь хрупкое, насквозь промокнув от брызг, дожила до утра. Потоки ливня, разразившегося теперь с полной силой и сопровождавшегося долгими и сильными порывами ветра, еще усугубляли трудность и опасность положения.

— Барышня, бедная милая барышня! — сказал старик. — Много таких ночей пережил я и дома у себя и в чужих краях, но, господи, помоги, ей-то как выдержать?

Его опасения незаметно передались Ловелу, ибо с тем поистине масонским чутьем, с которым смелые и отзывчивые души общаются в минуты опасности и почти инстинктивно узнают друг друга, эти двое людей прониклись взаимным доверием.

— Я опять влезу на скалу, — сказал Ловел. — Еще достаточно светло, чтобы видеть, куда ступаешь. Я взберусь наверх и позову на помощь.

— Прошу вас! Ради бога! — взмолился сэр Артур.

— Вы что, спятили? — возразил нищий. — Френси О’Фаулсхью, а с ним никто не мог сравниться в лазаний по скалам (в конце концов бедняга сломал себе шею на Данбай оф Слейнс), никогда не отважился бы лезть на Хелкит-хед после захода солнца. Только по божьей милости, и притом чудом, вы сейчас не в морской пучине. Ни за что бы не поверил, чтобы кто-нибудь мог спуститься с этих скал. Не знаю, удалось ли бы это мне самому в такой час и в такую погоду, когда я был молод, в расцвете сил. Но пытаться еще раз — значило бы просто искушать провидение.

— Я не боюсь, — ответил Ловел. — Спускаясь, я точно запомнил дорогу. Сейчас еще достаточно светло. Я уверен, что благополучно взберусь наверх. Оставайтесь здесь, мой добрый друг, с сэром Артуром и молодой леди.

— Черта с два я останусь! — воскликнул нищий. — Если вы пойдете, пойду и я. Нам хватит дела на двоих, чтобы вскарабкаться наверх!

— Нет, нет! Оставайтесь здесь и присмотрите за мисс Уордор. Вы видите, сэр Артур совсем изнемог.

— Тогда оставайтесь вы, а пойду я, — сказал старик. — Пусть смерть пощадит зеленый колос и возьмет спелый!

— Оставайтесь оба, умоляю вас! — слабым голосом произнесла Изабелла. — Я чувствую себя хорошо и отлично продержусь здесь ночь. Я уже отдохнула.

После этих слов голос изменил ей, она зашаталась и упала бы со скалы, если бы Ловел и Охилтри не поддержали ее и не устроили полулежа рядом с отцом, измученным крайним напряжением телесных и душевных сил и уже сидевшим на камне в состоянии какого-то оцепенения.

— Их нельзя оставить одних, — сказал Ловел. — Что же делать? .. Слушайте! Слушайте! Мне кажется, нас зовут!

— Это кричит гагара, — ответил Охилтри. — Я хорошо знаю ее крик.

— Нет, клянусь небом, — возразил Ловел, — это был человеческий голос.

Отдаленный призывный крик повторился, и его вполне можно было различить среди рева стихий и гомона летавших вокруг чаек. Нищий и Ловел, напрягая голос, громко закричали в ответ, и первый из них стал махать своим посохом, привязав к нему платок мисс Уордор, чтобы их могли заметить со скалы. И хотя крики сверху повторились, прошло некоторое время, прежде чем они начали соответствовать крикам снизу, и бедные страдальцы из-за сгущавшихся сумерек и усиливавшегося шторма не знали, стало ли их убежище известно людям, собравшимся над обрывом, чтобы им помочь.

Наконец на их призывы стали доноситься равномерные и четкие ответы, и они приободрились от сознания, что находятся в пределах слышимости — если не досягаемости — друзей, готовых прийти им на помощь.

ГЛАВА VIII

Утес я знаю. Голову склонив,

Он с ужасом глядит в морскую бездну.

О, приведи меня на самый край,

И я тебя избавлю от несчастий!

«Король Лир»

Крики людей наверху вскоре усилились, и мелькание факелов прибавилось к тем проблескам вечернего света, которые еще можно было увидеть среди мрака бури. Собравшиеся на вершине скалы пытались установить связь со страдальцами, все еще цеплявшимися за свою ненадежную и тесную площадку; однако рев шторма ограничивал это общение криками, такими же нечленораздельными, как крики пернатых обитателей утеса, которые галдели, встревоженные звуками человеческих голосов в таком необычном месте.

Группа взволнованных людей столпилась над пропастью. Олдбок был впереди всех, и вид у него был очень озабоченный. Он с такой отчаянной решимостью рвался к самому краю обрыва и все пытался заглянуть в головокружительную бездну, обвязав платком парик и шляпу, что его более робких помощников бросало в дрожь.

— Осторожнее, осторожнее, Монкбарнс! — кричал Кексон, вцепившись в фалды сюртука своего хозяина, чтобы в меру своих сил уберечь его от опасности. — Ради бога, осторожнее! Парик сэра Артура уже утонул, и если еще вы свалитесь с утеса, во всем приходе останется только один парик — пасторский.

— Сюда! На вершину! — кричал Маклбеккит, старый рыбак и контрабандист. — На вершину! .. Стини, Стини Уилкс, тащи снасти! .. Будьте покойны, мы их живо втянем на борт, Монкбарнс, только не стойте на дороге!

— Я их вижу, — волновался Олдбок, — я их вижу далеко внизу, на том плоском камне… Э-гей! Э-ге-гей!

— Я и сам хорошо их вижу, — возразил Маклбеккит. — Вон они сидят, как вороны в тумане. Но вы думаете, им поможет, если вы будете кричать отсюда, как баклан перед шквалом? Стини, тащи, парень, мачту! Ну вот! Мы поднимем их, как в старину поднимали бочонки с джином и бренди. Принеси топор и выруби гнездо для мачты. Привяжи покрепче кресло. Теперь затяни и закрепи!

Рыбаки принесли с собой мачту от лодки, а так как на помощь сбежалась — кто из усердия, а кто из любопытства — половина местных парней, эта мачта вскоре была врыта в грунт и надежно закреплена в вертикальном положении. Поперечная доска и протянутая вдоль нее веревка, по концам пропущенная через блоки, составили самодельный подъемный кран, который дал возможность спустить крепко привязанное кресло на плоский уступ, где ютились пострадавшие. Радость, какую они испытывали, слыша наверху стук и шум подготовки к их спасению, значительно усилилась, когда они увидели своеобразное сооружение, при помощи которого их собирались переправить наверх. Кресло раскачивалось приблизительно в одном ярде от занимаемого ими места, повинуясь каждому порыву бури, и судьба людей, окруженных воздушной стихией, зависела от прочности веревки, которая в сгущавшейся темноте казалась лишь тонкой нитью. Помимо того, что само путешествие по воздуху при помощи такого хрупкого средства сообщения было рискованным, еще большая опасность возникала оттого, что ветер или колебания веревки могли ударить кресло и сидящего в нем о твердую и неровную поверхность скалы. Но для того чтобы по возможности уменьшить эту опасность, опытные моряки опустили с креслом вторую веревку. Привязанная к креслу и удерживаемая кем-либо из находящихся внизу, она могла бы, как выразился Маклбеккит, служить «рулем» и делать подъем более спокойным и ровным. Все же, чтобы отважиться на такой подъем сквозь рев бури, ветер и дождь, когда над головой нависает утес, а внизу бушует бездна, нужна была такая смелость, какую порождает только отчаяние. Но как бы ни были велики опасности, так зримо и слышимо угрожавшие сверху, снизу и со всех сторон, и как бы ни был сомнителен представлявшийся способ спасения, Ловел и старый нищий после краткого совещания и после того, как первый из них с большим для себя риском поймал и притянул веревку, решили, что лучше всего будет устроить в кресле мисс Уордор в надежде на то, что находящиеся наверху люди осторожно и заботливо поднимут ее целой и невредимой на вершину утеса.

— Пусть отец поднимется первым! — воскликнула Изабелла. — Ради бога, друзья мои, позаботьтесь прежде всего о нем!

— Невозможно, мисс Уордор, — возразил Ловел. — Вас необходимо спасти первой. Кроме того, веревка, выдерживающая ваш вес, может…

— Я не стану и слушать этих эгоистических доводов!

— Но вы должны послушать, милая барышня, — сказал Охилтри. — Дело идет о жизни каждого из нас. И опять же: выбравшись наверх, вы там расскажете, как нам тут живется в ссылке. Сэру Артуру, мне кажется, этого никак не сделать.

Пораженная справедливостью этого довода, Изабелла воскликнула:

— Верно! Совершенно верно! Я готова рискнуть. Что же мне сказать нашим друзьям наверху?

— Пусть только следят, чтобы веревка не терлась о скалу. И пусть опускают и поднимают кресло потихоньку и ровно. Мы крикнем, когда будем готовы.

Проявляя поистине материнскую заботливость и внимание, Ловел при помощи своего платка и шарфа, а также кожаного пояса нищего привязал мисс Уордор к спинке и подлокотникам кресла, тщательно проверяя надежность каждого узла, пока Охилтри успокаивал сэра Артура.

— Что вы делаете с моим ребенком? Что вы делаете? Не смейте разлучать ее со мной! Изабелла, ты слышишь? Оставайся со мной!

— Ради создателя, сэр Артур, попридержите язык и благодарите бога, что за это дело взялись люди поумнее! — крикнул нищий, которого извели неразумные вопли бедного баронета.

— До свидания, отец! — прошептала Изабелла. — До свидания, друзья!

И, закрыв глаза, как рекомендовал ей многоопытный Эди, она подала сигнал Ловелу, а он — тем, кто был наверху. Они начали поднимать, и веревка, которой управлял Ловел, не давала креслу раскачиваться. С бьющимся сердцем следил он за трепетанием белого платья, пока девушка не оказалась на уровне вершины скалы.

— Теперь легче, ребята! Легче! — крикнул старый Маклбеккит, взявший на себя обязанности начальника. — Малость подайте вбок поперечину! Так, ладно! Вот мисс наконец и на суше!

Громкий крик возвестил ее товарищам по несчастью об удачном завершении подъема, и они ответили громкими и восторженными криками. Монкбарнс, в порыве искренней радости, сорвал с себя плащ, чтобы укутать в него озябшую девушку, и готов был для той же цели снять сюртук и жилет, но его удержал благоразумный Кексон:

— Помилуйте, ваша милость, так вас до смерти замучит кашель, и вы две недели не вылезете из халата, а это ни вам, ни мне ни к чему. Нет, нет, внизу ждет коляска! Пусть двое снесут туда молодую леди!

— Ты прав, — сказал антикварий, оправляя рукава и воротник сюртука, — ты прав, Кексон. Такая ночь — не для купанья. Мисс Уордор, позвольте проводить вас к экипажу.

— Ни за что на свете, пока я не увижу отца в безопасности.

В кратких и ясных словах, показывавших, насколько ее решимость была сильнее пережитых потрясений, она объяснила, каково положение внизу, и передала наставления Ловела и Охилтри.

— Верно! Это тоже верно! Я сам буду рад увидеть отпрыска сэра Гамелина де Гардовера на сухой земле. Мне сдается, что теперь он готов будет подписать клятву отречения с трактатом Рэгмена впридачу и признает, что королева Мария не лучше, чем ее слава, лишь бы добраться до моего портвейна, от которого он убежал, когда бутылка была еще почти полна. Но он уже спасен… Да вот и он сам! — добавил антикварий, так как кресло уже раньше было спущено и сэр Артур привязан к нему, почти без сознательного участия с его стороны. — Вот он сам! А ну, тяни, ребята! Только осторожно: родословная в сто колен висит на веревке стоимостью в десять пенсов. Все баронетство Нокуиннок зависит от трех прядей пеньки — respice finem, respice funem — внимание до конца (до конца веревки! ). Добро пожаловать, дорогой старый друг, на твердую землю, хотя я не могу сказать «на теплую землю» или «сухую землю». А веревка всегда лучше пятидесяти сажен воды, хотя и не в духе мерзкой пословицы (провались она совсем): лучше sus per funem, чем sus per coll! note 59

Пока Олдбок ораторствовал таким образом, сэр Артур уже был в объятиях дочери, которая, присвоив себе власть, оправдываемую обстоятельствами, велела нескольким помощникам отвести отца к экипажу, обещая последовать за ним через несколько минут. Она медлила на утесе, опираясь на руку какого-то пожилого рыбака и, вероятно, желая лично убедиться в спасении тех, с кем разделяла опасность.

— Что же мы выловили на этот раз? — спросил Олдбок, когда кресло поднялось снова. — Что это за чучело, заплатанное и побитое непогодой?

— Когда же факелы осветили обветренное лицо и седины Эди Охилтри, Олдбок воскликнул: — Как, это ты? Поди сюда, старый насмешник! Я волей-неволей должен считать тебя другом. Но какой черт еще ввязался в вашу компанию?

— С нами был человек, стоящий нас обоих, Монкбарнс: молодой приезжий, которого зовут Ловел. Вел он себя в эту дьявольскую ночь так, словно у него три жизни, а не одна, и готов был потерять все три, лишь бы избавить от опасности других. — Теперь поосторожней, друзья, с благословения старика! Помните, внизу больше никого нет, чтобы натягивать веревку! Осторожней у того угла, где Кошачье Ухо, и держитесь подальше от Коровьего Рога!

— Да, поосторожнее! — поддержал его Олдбок. — Что такое! Это моя rara avis note 60, мой черный лебедь, мой спутник-феникс по почтовой карете! Осторожней с ним, Маклбеккит!

— Побережем его, словно он кувшин, полный бренди. И будь у него волосы, как у Джона Харлоу, я и тогда не мог бы сделать больше. Ну-ка, детки, навались!

И в самом деле, Ловел подвергался гораздо большей опасности, чем его предшественники. Его вес был недостаточен, чтобы обеспечить спокойный подъем в такую бурю, и он качался, как неосторожно задетый маятник, ежеминутно рискуя разбиться насмерть о скалы. Но он был молод, смел, подвижен и, пользуясь крепким остроконечным посохом нищего, который он оставил себе по совету владельца, успешно отталкивался от поверхности отвесной скалы и особенно от грозных выступов на ней. Швыряемый в пустоте, как ничтожное перышко, раскачиваясь так, что его одновременно охватывали и страх и головокружение, он все же владел своими телесными силами и сохранял присутствие духа. И только когда он благополучно очутился на вершине, ему на миг стало немного дурно. Оправившись от этого короткого полузабытья, он сейчас же стал с живостью осматриваться вокруг себя. Но предмет, который его глаза увидели бы охотнее всего, в это время как раз исчезал из виду. Девушка двинулась по тропинке, по которой пошел сэр Артур, и ее белое платье лишь смутно виднелось вдали. Мисс Уордор задержалась только до тех пор, пока не убедилась, что спасен последний из их компании, и пока хриплый голос Маклбеккита не заверил ее, что «молодчик унес целыми кости и сейчас у него просто вроде как обморок». Но Ловел не знал, что она проявила хотя бы такую степень участия к его судьбе. И хотя она лишь выполнила свой долг перед посторонним человеком, помогшим ей в час грозной опасности, он, чтобы стать достойным ее внимания, пошел бы и не на такой риск, как в этот вечер. Нищему она уже предложила прийти еще сегодня в Нокуиннок. В ответ на его возражение она сказала: «В таком случае я хочу тебя видеть завтра».

Старик обещал. Олдбок сунул ему что-то в руку. Охилтри при свете факелов взглянул на подарок и возвратил его.

— Нет, нет! Я никогда не беру золото. А кроме того, Монкбарнс, завтра вам, может, станет жаль, что вы были так щедры! — И, повернувшись к кучке рыбаков и крестьян, он продолжал: — Ну, друзья, кто накормит меня и даст мне охапку сена?

— Я! И я! И я! — ответило сразу несколько голосов.

— Ну хорошо, раз так и раз я могу проспать одну ночь лишь в одном сарае, я пойду с Сондерсом Маклбеккитом. У него всегда найдется вкусная похлебка и теплый угол. И, пожалуй, дети мои, я еще поживу на свете и напомню всем вам, что вы предлагали мне ночлег и милостыню.

Сказав это, он ушел с рыбаками.

Олдбок с решительным видом положил руку на плечо Ловелу.

— Черта с два я отпущу вас нынче в Фейрпорт, молодой человек! Вы должны пойти со мной в Монкбарнс. А вы показали себя героем, настоящий сэр Уильям Уоллес! Пойдем, мой дорогой, возьмите меня под руку. Я не такая уж надежная опора при подобном ветре, но нам обоим поможет Кексон. Сюда, старый болван, подойди с другой стороны! Какой дьявол занес вас на этот проклятый Передник Бесси? Эта Бесси — черт бы ее взял — развернула свой дрянной бабий флаг или знамя, как и другие представительницы ее пола, чтобы заманивать поклонников и потом губить их.

— Мне, видите ли, много приходилось лазать по горам, и я не раз наблюдал, как птицеловы спускаются со скал.

— Но каким чудом узнали вы об опасном положении обидчивого баронета и его гораздо более достойной дочери?

— Я увидел их с обрыва.

— С обрыва, гм! А что это вам взбрело на ум dumosa pendera procul de rupe? note 61 — хотя dumosa — неподходящий эпитет… — Какой черт занес вас, милый мой, на край утеса?

— Просто я люблю смотреть, как надвигается и грохочет гроза, или — на вашем классическом языке, мистер Олдбок, — suave mari magno note 62 и так далее… Но мы уже дошли до поворота на Фейрпорт. Должен пожелать вам доброй ночи.

— Ни шага, ни полшага, ни дюйма, ни — я сказал бы — шезмонта note 63. Значение этого слова ставило в тупик многих, считающих себя антиквариями. Я убежден, что вам следовало бы вместо shathmont’s-length note 64 читать salmon-length note 65. Вам, вероятно, известно, что законом установлено для прохождения лосося сквозь дамбы, плотины и запруды такое пространство, чтобы в нем могла повернуться взрослая свинья. Вот я и полагаю, что если для подводных измерений прибегали к наземным предметам, то и обратно — обитателей вод можно брать за меру протяжения суши. Шезмонт — сэлмон, вы слышите, как похоже это звучит? Выбросьте два h и второе t, а первое t замените на l — и пропадет вся разница. Дай бог, чтобы антиквариям в их других выводах не приходилось делать больших натяжек!

— Но право, дорогой сэр, мне надо домой! Я насквозь промок.

— Вы получите мой ночной халат и туфли. При этом вы схватите антикварскую лихорадку, как люди заболевают чумой, поносив зараженное платье. Нет, я знаю, в чем дело: вы боитесь ввести старого холостяка в расходы! Но разве ничего не осталось от замечательного пирога с курятиной, который, meo arbitrio note 66, холодный вкуснее горячего, и от той бутылки моего самого старого портвейна, которого слабоумный баронет (я не могу простить его, так как он не сломал себе шеи) выпил всего одну рюмку, когда его глупая голова начала выдумывать бредни про Гамелина де Гардовера?

Не переставая говорить, он тащил Ловела вперед, пока они не достигли Монкбарнса и Ворота Паломника не остались за ними. Может быть, никогда еще они не впускали двух пешеходов, более нуждавшихся в отдыхе. Ибо усталость Монкбарнса была в известной степени связана с нарушением его привычек, а его более молодой и более крепкий товарищ пережил в этот вечер душевное волнение, которое измучило и утомило его даже больше, чем огромная затрата телесных сил.

ГЛАВА IX

Вы смелы? Духа увидать не прочь?

Так будьте нашим гостем в эту ночь.

Коль вас не испугает ни шуршанье

Оконной шторы, ни цепей бряцанье,

Коль призраку дерзнете вы сказать,

Когда начнет он обходить кровать:

«Зачем ты бродишь, бормоча заклятья? » —

Что ж… комнату для вас велю прибрать я.

«Истинная история»

Антикварий и Ловел вошли в комнату, где обедали днем и где их теперь шумно приветствовала мисс Олдбок.

— Где же младшая представительница твоего пола? — спросил антикварий.

— Представь, братец, когда поднялась вся эта сумятица, Мария не пожелала меня слушать и отправилась на Хелкит-хед. Меня удивляет, что ты не видел ее на утесе.

— А? .. Как? .. Что ты говоришь, сестра? Девочка в такую ночь побежала на Хелкит-хед? Боже праведный! Значит, несчастья этой ночи еще не кончились!

— Да погоди, Монкбарнс! Нельзя же быть таким необузданным и упрямым!

— Чепуха, женщина! — нетерпеливо закричал взволнованный антикварий. — Где моя дорогая Мэри?

— Там, где и тебе следует быть: наверху, в теплой постели.

— Я мог бы поручиться, — промолвил Олдбок, рассмеявшись с явным облегчением, — я мог бы поручиться, что ленивой обезьянке было бы и горя мало, если бы мы все утонули. Почему же ты сказала, что она ушла?

— Но ведь ты не захотел дослушать меня, Монкбарнс! Она уходила и вернулась с садовником, как только убедилась, что никто из вас не свалился со скалы и что мисс Уордор благополучно усажена в коляску. Мэри пришла домой четверть часа назад, ведь сейчас уже почти десять. Бедняжка вся промокла, и я влила ей в кашу рюмку хереса.

— Правильно, Гризл, правильно! Пусть женщины возятся друг с другом. Но послушай, моя почтенная сестра. Не пугайся слова «почтенная». Оно подразумевает много похвальных качеств, кроме возраста. Впрочем, и это качество почтенное, хотя женщинам меньше всего нравится, если их почитают за него. Но оправдай мои слова: угости нас с Ловелом остатками куриного пирога и портвейна.

— Куриный пирог… портвейн… да что ты, братец! Ведь остались одни косточки и капля вина.

Лицо антиквария омрачилось. Он был слишком благовоспитан, чтобы в присутствии постороннего показать, как он удивлен и рассержен исчезновением кушанья и напитка, на которые он с полной уверенностью рассчитывал. Но сестра отлично поняла его гневные взгляды.

— Боже мой, стоит ли так горевать из-за пустяков?

— Я не горюю, как ты выражаешься, женщина!

— Но зачем так хмурить брови и печалиться из-за кучки костей? Если хочешь знать, приходил пастор. Этот достойный человек был крайне огорчен, узнав, в каком ты опасном положении. Он так и сказал. Ты ведь знаешь, какой у него дар слова! И он решил не уходить, пока не получит успокоительных сведений о всех вас. Он прекрасно говорил о том, как мы должны покоряться воле провидения… Достойный человек. Как он говорил!

Олдбок ответил ей в том же тоне:

— Этот достойный человек ждет не дождется, когда мое поместье отойдет к наследникам по женской линии. Все ясно! А пока он выполнял свой христианский долг, утешая тебя в этом грозящем бедствии, очевидно, и исчезли пирог с курятиной и мой добрый портвейн?

— Дорогой брат, как ты можешь говорить так, едва спасшись от гибели на утесах!

— Да, я спасся удачнее, чем мой ужин от пасторских зубов! Надеюсь, больше спорить не о чем?

— Оставь это, Монкбарнс! Ты говоришь, словно в доме нет другой еды. Разве ты не хотел бы, чтобы я предложила легкую закуску честному человеку, проделавшему пешком всю дорогу от пасторского дома?

Олдбок стал не то насвистывать, не то напевать конец старинной шотландской песенки:

Сперва белый пудинг сожрали,

Вот с черным покончили, ох!

И думал хозяин уныло:

«Хоть черт их пристукнул бы, ох! »

Сестра поспешила прервать его, предложив подать какие-то остатки от обеда. Олдбок заговорил было о другой бутылке вина, но потом стал расхваливать свой бренди, который действительно оказался великолепным. Но так как никакие настояния не могли побудить Ловела надеть бархатный ночной колпак и расшитый цветами халат хозяина, Олдбок, претендовавший на кое-какие познания в медицине, стал требовать, чтобы гость как можно скорее лег в постель, и предложил рано утром отправить в Фейрпорт посланца (все того же неутомимого Кексона), чтобы добыть гостю смену одежды.

Таким образом мисс Олдбок впервые узнала, что молодой приезжий будет на ночь их гостем. И ее изумление по поводу столь необычайного события было так велико, что, если бы не изрядный вес ее головного убора, уже нами описанного, седые локоны мисс Олдбок стали бы торчком и сдвинули его с места.

— Господи нас помилуй! — воскликнула пораженная дева.

— Что еще, Гризл?

— Мне нужно поговорить с тобой, Монкбарнс!

— Поговорить? О чем же это? Я хочу лечь, и для бедного молодого человека тоже пусть немедленно приготовят постель.

— Постель? Помилуй нас боже! — снова воскликнула Гризл.

— Ну, в чем опять дело? Разве в доме мало постелей и комнат? Разве в старину здесь не был hospitium, где, я ручаюсь, еженощно стлали постели для двух десятков странников?

— Ах, боже мой, Монкбарнс! Кто знает, что делали в старину! Но в наше время… постели… Конечно, у нас найдутся постели и комнаты тоже. Но ты же сам знаешь, что в этих постелях давным-давно никто не спал и эти комнаты никогда не проветривались. Если б я знала, мы с Марией могли бы уйти в пасторский дом — мисс Бекки всегда нам рада (и сам пастор, братец, тоже). А теперь… боже ты мой!

— А разве Зеленая комната не годится, Гризл?

— Зеленая? Да, конечно, Зеленая более или менее в порядке, но только в ней никто не спал после доктора Хевистерна, а он…

— Ну что?

— Ну что! Ты же отлично знаешь, какую он провел там ночь! Неужели ты хочешь, чтобы молодой человек испытал то же самое?

Услышав эти пререкания, Ловел вмешался и заявил, что лучше пойдет домой, чем причинит здесь малейшее неудобство, что прогулка будет ему только полезна, что дорогу в Фейрпорт он узнает днем и ночью, что буря уже стихает, и тому подобное. Он говорил все, что подсказывала ему вежливость, лишь бы ускользнуть от гостеприимства, которое оказалось для хозяина более затруднительным, чем можно было предвидеть. Однако ветер продолжал завывать, а дождь — барабанить по стеклам, и Олдбок, знавший, как утомителен был этот вечер для Ловела, к которому он питал искреннее уважение, не мог позволить ему уйти. Кроме того, была задета его честь, ибо гость мог подумать, что им верховодят женщины.

— Садитесь, садитесь! Садитесь, друг! — возразил он. — Если вы уйдете, я больше никогда не вытащу пробки из бутылки! А вот как раз нам открывают бутылку великолепного крепкого эля. Он сварен anno Domini… note 67. Это вам не какой-нибудь отвар кассии! Мой эль сварен из монкбарнсского ячменя — сам Джон Гернел не ставил на стол лучшего пива, чтобы угостить странствующего менестреля или паломника со свежими новостями из Палестины. А для того чтобы у вас пропало всякое желание уйти, знайте, что, если вы это сделаете, ваша репутация славного рыцаря погибнет навек! Да, молодой друг, поспать в Зеленой комнате Монкбарнса — это приключение! .. Сестра, распорядись, чтобы ее приготовили… И хотя храбрый искатель приключений Хевистерн пережил в этой заколдованной комнате томительные часы, это еще не причина, почему бы такому доблестному рыцарю, как вы, который ростом вдвое больше, а весом вдвое меньше, не испытать свои силы и не развеять чары.

— Как? Это комната, где водятся духи, если я верно понял?

— Вот именно! Вот именно! Каждая сколько-нибудь старинная усадьба в наших местах имеет своих духов и свою заколдованную комнату, и вы не должны думать, что мы отстаем от соседей. Правда, все это начинает выходить из моды. Я еще помню те дни, когда стоило вам усомниться, что в старой усадьбе есть дух, как вы подвергались опасности «самому превратиться в духа», как говорил Гамлет. Да, если бы вы оспаривали существование Красного Капюшона в Гленстиримском замке, старый сэр Питер Пеппербренд вывел бы вас на свой двор, заставил бы вас взять в руки оружие и, если вы не владели шпагой искуснее его, проткнул бы вас, как лягушку, на своей собственной баронской навозной куче. Я сам однажды чуть не попал в такую переделку, но смирился и попросил извинения у Красного Капюшона: я и в молодые годы не был сторонником monomachia note 68 или дуэли и предпочитал прогулки в обществе духовных, а не сановных особ. Я вовсе не стремлюсь доказывать, насколько я храбр; благодарение богу, я теперь стал и могу иной раз посердиться без необходимости отстаивать свою правоту с холодным клинком в руках.

Тут вновь вошла мисс Олдбок с загадочным и многозначительным выражением лица.

— Постель для мистера Ловела готова, братец. Я достала чистые простыни, комната проветрена, в камине огонь. Нет, нет, мистер Ловел, мне это не доставило никаких хлопот, и я надеюсь, что вы хорошо выспитесь, но…

— Ты решила, — перебил ее антикварий, — сделать все, что в твоих силах, чтобы этого не допускать?

— Я? Право, я ничего такого не сказала, Монкбарнс!

— Сударыня, — обратился к ней Ловел, — разрешите мне спросить, в чем причина вашего столь любезного беспокойства обо мне?

— Ах, Монкбарнс не любит, когда об этом говорят. Но он сам знает, что у этой комнаты худая слава. Все помнят, что там спал старый Реб Тулл, городской писец, когда получил удивительное сообщение насчет земельной тяжбы между нами и арендаторами Массел-крейга. Она стоила кучу денег, мистер Ловел, ибо в те времена по судебным делам приходилось платить не меньше, чем теперь. И тогдашний хозяин Монкбарнса, наш предок, мистер Ловел, как я уже сказала, должен был проиграть тяжбу из-за того, что не мог представить какую-то бумагу. Монкбарнс хорошо знает, что это была за бумага, но я уверена — он не поможет мне в моем рассказе. Это был документ, очень важный для дела, и без него мы бы проиграли. Так вот, наш иск поступил на рассмотрение — как это называется? — присутствия из пятнадцати заседателей. А старый Реб Тулл, городской писец, пришел к нам, чтобы в последний раз поискать недостающую бумагу, прежде чем наш предок поедет в Эдинбург хлопотать по своему делу. Так что времени было в обрез. Этот Реб, как я слыхала, был старый сморчок, весь в табачных крошках и не большого ума. Но все-таки он был городским писцом в Фейрпорте, и хозяева Монкбарнса пользовались его услугами. Вы понимаете — ведь у них были дела с магистратом…

— Сестрица Гризл, это невыносимо! — прервал ее Олдбок. — Клянусь небом, ты успела бы вызвать духов всех аббатов Троткозийских со времен Валдимира, пока у тебя идет вступление к рассказу об одном-единственном призраке. Научись быть краткой в своих речах. Подражай сжатому стилю старого Обри, опытного духовидца, который делал записи о таких предметах строгим деловым языком. Exempli gratia note 69: «В Сайренсестере пятого марта тысяча шестьсот семидесятого года было явление призрака. Будучи спрошен, добрый он дух или злой, ответа не дал, но мгновенно исчез, оставив своеобразный запах и издав мелодичный звук натянутой струны». Vide note 70 «Разное» у этого автора, насколько я помню — страница восемнадцать, почти в середине.

— Бог с тобой, Монкбарнс! Неужели ты думаешь, что все так начитаны, как ты? Я знаю, ты любишь выставлять других дураками. Ты позволяешь себе подобное с сэром Артуром и даже с пастором.

— Природа опередила меня, Гризл, в обоих этих случаях и еще в одном, который я не хочу называть. Но выпей стакан эля, Гризл, и продолжай свою историю, ибо становится поздно.

— Дженни сейчас готовит грелки для твоей постели, Монкбарнс, и тебе все равно придется подождать, пока она не справится. Значит, я рассказывала, как наш предок, тогдашний хозяин Монкбарнса, искал вместе с Ребом Туллом нужную бумагу. Но сколько они ни бились, ничего не находили. Много переворошили они кожаных портфелей с документами, а потом писец опрокинул стаканчик пунша, чтобы выполоскать из горла пыль. У нас в доме, мистер Ловел, никогда не водилось пьянства, но старичок так привык пропускать рюмочку, встречаясь и совещаясь с судьями и цеховыми старшинами, — а совещались они в заботах о благоденствии города почти каждый день, — что без пунша не мог уснуть. И вот выпил он свою порцию и улегся в постель, а посреди ночи проснулся и тут узнал, что такое страх! Он с тех пор был сам не свой, и ровно через четыре года после той ночи его разбил паралич. Ему показалось, мистер Ловел, что раздвинулись занавески над его кроватью. Выглянул бедный человек, думая, что это кошка, и увидел… Господи нас помилуй, у меня мурашки бегают, хотя я рассказывала эту историю двадцать раз! .. Увидел он перед собой в лунном свете благообразного старого джентльмена. Одежда на нем диковинная, везде пуговицы и тесьма, а та часть одежды, о которой леди не подобает говорить, — широченная и вся в складках, как у гамбургских шкиперов. Сам он такой бородатый, а усы длинные, как у кота, и торчат вверх. Много чего еще рассказывал Реб Тулл, только теперь это уже забыто — история старая. Так вот этот Реб Тулл, хоть и писец, а был человек добродетельный, поэтому он не так испугался, как можно бы ожидать, и спросил, во имя божие, что призраку нужно. А дух ответил ему на незнакомом языке. Тогда, рассказывает Реб, он попытался заговорить с ним на старом языке горцев, потому что в юности жил на холмах Гленливета, но это тоже не помогло. Он уж совсем не знал, как быть, да вдруг вспомнил несколько латинских слов, которыми пользовался при составлении городских актов. И не успел он произнести их, как дух залопотал по-латыни, да так, что бедный Реб Тулл — не очень-то большой ученый — совсем растерялся. Но он был смелый человек и вспомнил латинское название той бумаги, что они искали. Кажется, речь шла о какой-то карте, потому что дух стал повторять: carter, carter note 71

— Carta, ты, извратительница языков! — воскликнул Олдбок. — Если мой предок не изучил на том свете других языков, он по крайней мере едва ли забыл латынь, которой славился при жизни.

— Хорошо, хорошо, пусть будет carta, хотя тот, кто рассказывал мне все это, говорил carter. Так вот, он все повторял carta, если ты уж так хочешь, а потом сделал Ребу знак идти за ним. Реб Тулл, как настоящий горец, не сробел, слез с кровати, набросил на себя кое-что из одежды и в самом деле поспешил за духом, который повел его по лестницам вверх и вниз, пока они не пришли в маленькую угловую башню — ту, что мы зовем голубятней. В ней был свален всякий ненужный хлам — ящики, сундуки. Тут дух дал Ребу пинка сперва одной ногой, потом другой и таким способом подтолкнул его к старому-престарому шкафу, привезенному из восточных стран, что стоит теперь у брата в кабинете возле письменного стола. А сам исчез, как клуб табачного дыма, оставив Реба в очень неприятном положении.

— «Tenues secessit in auras» note 72, — процитировал Олдбок. — Вот видите, сэр! И mansit odor note 73. Так или иначе, но акт был найден в ящике забытого вместилища, содержавшего много других любопытных старых бумаг, теперь снабженных ярлыками и расположенных в порядке. По-видимому, они принадлежали моему предку, первому владельцу Монкбарнса. Так странно возвращенный документ представлял собой подлинную грамоту о переименовании аббатства Троткозийского и его земель, включая Монкбарнс и другие, в королевское поместье, пожалованное графу Гленджибберу, фавориту Иакова Шестого. Она подписана королем в Уэстминстере семнадцатого января тысяча шестьсот двенадцатого или тринадцатого года. Имена свидетелей припоминать не стоит.

— Я хотел бы, — с пробудившимся любопытством сказал Ловел, — я хотел бы услышать ваше мнение по поводу того, каким образом был обнаружен этот документ.

— Ну что ж, если б я хотел подкрепить достоверность этой легенды, я мог бы сослаться на такой авторитет, как блаженный Августин, который рассказывает, как некое умершее лицо явилось своему сыну, когда с того хотели взыскать уже уплаченный долг, и указало, где найти расписку. Но я скорее разделяю взгляд лорда Бэкона, который говорит, что воображение весьма родственно вере, творящей чудеса. Издавна ходила басня о том, что эту комнату посещает дух Альдобранда Олденбока, моего прапрапрадеда. Позор для нашего языка, что он не может менее неуклюже обозначать степень родства, о которой нам часто приходится думать или упоминать. Этот предок был иностранец и носил свой национальный костюм, точное описание которого сохранено преданием. Есть даже гравюра, по предположениям исполненная Реджиналдом Элстреком, где Альдобранд изображен собственноручно печатающим на прессе листы редкого теперь издания «Аугсбургского исповедания». Он был химик и в то же время хороший механик, а любой из этих специальностей в то время было достаточно, чтобы тебя заподозрили по меньшей мере в белой магии. Суеверный старый писец все это слышал и, вероятно, считал полной истиной. Во сне образ моего предка напомнил ему о шкафе, который, как это принято, с признательным уважением к старине и к памяти прошлых поколений был отправлен на голубятню. Прибавьте сюда еще quantum sufficit note 74 преувеличения, и вы получите ключ ко всей этой таинственной истории.

— Ах, брат, брат! А как же с доктором Хевистерном, чей сон был так ужасно нарушен? Разве не сказал доктор, что, если бы ему подарили весь Монкбарнс, он и тогда не согласился бы еще раз переночевать в Зеленой комнате? Ведь Мэри и мне пришлось тогда уступить ему нашу…

— Оставь, Гризл! Доктор — добрейший и честнейший тупоголовый немец. У него свои достоинства, но он, как многие его земляки, любит всякую мистику. Вы с ним весь вечер вели меновую торговлю: ты получала от него россказни о Месмере, Шропфере, Калиостро и других современных претендентах на искусство вызывать духов, находить скрытые сокровища и так далее, а он от тебя — легенду Зеленой комнаты. И если еще принять во внимание, что illustrissimus note 75 уплел за ужином полтора фунта шотландских битков, выкурил шесть трубок и выпил соответствующее количество эля и бренди, то нет ничего удивительного в том, что его ночью душил кошмар. Однако теперь все готово. Разрешите мне, мистер Ловел, посветить вам и показать дорогу. Вы, несомненно, нуждаетесь в отдыхе. Мой предок, я уверен, настолько сознает обязанности гостеприимства, что не станет нарушать покой, который вы так заслужили смелым и мужественным поведением.

С этими словами антикварий взял массивный старинный подсвечник, который, как он отметил, был выкован из серебра, добываемого в рудниках Гарца, и принадлежал той самой особе, что дала им тему для разговора. После этих пояснений он направился по множеству сумрачных, извилистых переходов, то поднимаясь, то вновь спускаясь, пока не привел гостя в предназначенную для него комнату.

ГЛАВА X

Когда в полуночное время

Мрак землю саваном прикрыл,

Когда все спят, но встало племя

Бескровных выходцев могил,

За мной в тиши не ходят тени,

Не жду я призрачных гостей,

Печальнее мои виденья —

Виденья счастья прежних дней

У.Р.Спенсер

Когда мистер Олдбок и его гость вошли в так называемую Зеленую комнату, Олдбок поставил свечу на туалетный столик перед огромным зеркалом в черной лакированной раме, окруженным такими же ящичками, и огляделся с несколько встревоженным выражением лица.

— Я редко бываю в этой комнате, — сказал он, — и всегда невольно поддаюсь печальному чувству — конечно, не из-за тех детских сказок, которыми вас угощала Гризл, но из-за воспоминаний о ранней и несчастливой привязанности. В такие минуты, мистер Ловел, мы особенно ощущаем перемены, произведенные временем. Перед нами те же предметы, те же неодушевленные вещи, на которые мы глядели в своенравном детстве, и в пылкой юности, и в обремененной заботами, расчетливой зрелости. Они неизменны и всё те же. Но когда мы смотрим на них в холодной, бесстрастной старости, можем ли мы, наделенные теперь иным нравом, иными стремлениями, иными чувствами, мы, чей облик, тело и физическая сила так изменились, — можем ли мы сами быть названы теми же? И не оглядываемся ли мы с некоторым удивлением на себя в прошлом, как на каких-то других людей, отличных от тех, кем мы стали? Философ, жаловавшийся на Филиппа, разгоряченного вином, Филиппу в часы его трезвости, не избирал судью столь непохожего, как если бы пожаловался на юного Филиппа Филиппу состарившемуся. Меня всегда трогает чувство, так прекрасно выраженное в неоднократно слышанном мною стихотворении note 76:

Я слезы детские пролил,

И было сердце сжато:

Я снова голос уловил,

Мне дорогой когда-то.

Да, увяданье — это зло,

Но умным кто зовется

Не то жалеет, что прошло,

А то, что остается.

Да, время залечивает всякую рану, и хотя остается рубец, который иногда ноет, первоначальной острой боли уже не ощущаешь.

Сказав это, он сердечно пожал Ловелу руку, пожелал ему доброй ночи и откланялся.

Шаг за шагом Ловел мог проследить, как удалялся хозяин дома по разным переходам, и каждая дверь, которую он за собой закрывал, давала все более глухой и мертвый звук. Отделенный, таким образом, от мира живых, гость взял свечу и осмотрел помещение. Огонь ярко пылал. Заботливая мисс Гризл оставила несколько запасных поленьев, на случай если бы гость пожелал их подбросить в камин. Комната имела вполне уютный, хотя и не особенно веселый вид. Она была увешана коврами, изготовленными на ткацких станках Арраса в шестнадцатом столетии. Ученый-типограф, о котором так часто упоминалось, привез их с собой как образцы искусства континента. Рисунок изображал охотничьи сцены. И оттого, что раскидистые ветви и листва лесных деревьев задавали на коврах основной тон, комната и получила название Зеленой. Суровые фигуры в старинной фламандской одежде — прорезных камзолах с лентами, коротких плащах и широких, до колен, штанах, держали на сворках борзых и гончих или травили ими дичь. Другие — с пиками, мечами и старинными ружьями — добивали загнанных оленей и вепрей. На ветвях вытканного леса сидело множество птиц, и каждая была изображена в соответствующем оперении. Казалось, богатая, плодовитая фантазия старого Чосера вдохновила фламандского художника. Поэтому Олдбок велел выткать готическими буквами на подшитой к коврам кайме следующие стихи этого прекрасного поэта былых времен:

Взгляни на эти мощные дубы!

А как свежа трава густая тут!

На восемь футов стебли здесь растут.

Деревья встали стройною толпой.

Покрыты ветви сочною листвой.

Ее ласкает солнца теплый свет,

И спорит с багрецом зеленый цвет.

А в другом месте была такая схожая надпись:

И, мчась глухой лесной тропой,

Я ланей видел пред собой,

И то олень, то лось мелькал,

То заяц в чащу убегал.

Сидели белки на ветвях,

Рядком, с орешками в зубах.

Покрывало на постели было темного, но поблекшего зеленого цвета, расшитое в тон коврам, но более современной и менее искусной рукой. Большие и тяжелые стулья со штофными сиденьями и спинками черного дерева украшал такой же узор, а высокое зеркало над древним камином было оправлено в такую же раму, как и старомодное зеркало туалета.

«Я слыхал, — сказал про себя Ловел, бегло осмотрев комнату и мебель, — что духи часто выбирают лучшую комнату в доме, чтобы обосноваться в ней, и я не могу не похвалить вкус расставшегося с телесной оболочкой типографа „Аугсбургского исповедания“. Но молодому человеку трудно было сосредоточиться на слышанных им рассказах об этой комнате, хотя они вполне соответствовали тому, что он здесь видел. Он даже пожалел, что не испытывает того возбуждения, слагающегося из страха и любопытства, которое порождают милые нам старинные сказки и предания. Ему мешала печальная действительность — захватившая его безнадежная страсть, ибо сейчас им владели только чувства, выраженные в строках:

Меня ты, дева, изменила:

Лишила доброты!

Моя душа навек остыла,

Жесток я стал, как ты.

Он попытался вызвать в себе подобие тех чувств, которые в другое время соответствовали бы обстановке, но в его сердце не было места для таких причуд воображения. Воспоминание о мисс Уордор, решившей не узнавать его, когда ей пришлось терпеть его общество, и выказавшей свое намерение уклониться от встречи, уже одно могло бы целиком заполнить его ум. Но с этим сочетались воспоминания менее мучительные, но более волнующие — о том, как она еле-еле спаслась от гибели, о выпавшей ему удаче вовремя прийти ей на помощь… И какова же была его награда? Девушка ушла с обрыва, когда его судьба была еще под сомнением, когда еще не было известно, не лишился ли ее спаситель жизни, так великодушно поставленной на карту ради нее. Право же, простая благодарность требовала некоторого участия к его судьбе… Но нет, она не могла быть такой себялюбивой или несправедливой, это было не в ее натуре! Она лишь хотела закрыть дверь перед надеждой и, хотя бы из сострадания к нему, погасить ту страсть, на которую никогда не могла бы ответить.

Эти рассуждения влюбленного едва ли могли примирить его с судьбой, и чем более желанной представлялась его воображению мисс Уордор, тем безутешнее он становился от крушения своих надежд. Он знал, что в его власти развеять некоторые ее предубеждения. Но даже в крайности он сохранял твердую решимость: убедиться, что она желает объяснения, а не навязывать его. И с какой бы стороны он ни смотрел на их отношения, он не мог считать свои мечты о браке неосуществимыми. В ее взгляде было замешательство и крайнее удивление, когда Олдбок представил его, и, подумав, Ловел пришел к выводу, что первое из них — напускное и должно лишь прикрыть второе. Он не станет отказываться от поставленной им перед собой цели, уже перенеся ради нее столько страданий. Замыслы, отвечавшие романтическому складу создававшего их ума, проносились один за другим в голове Ловела, хаотично толпясь, как пылинки в солнечном луче, и еще долго после того, как он улегся, мешали ему обрести покой, в котором он так нуждался. Потом, утомленный неопределенностью и трудностями, с которыми, казалось ему, были связаны все его планы, он склонился к тому, что придется стряхнуть с себя путы любви, как «росинок бисер с гривы льва», и возобновить те занятия науками и тот образ жизни, от которых он из-за своего безответного чувства так долго и бесплодно отказывался. Эту свою решимость он пытался подкрепить всеми аргументами, какие ему подсказывали гордость и разум.

«Она не должна думать, — сказал он себе, — что, опираясь на случайную услугу, оказанную ей или ее отцу, я хочу завладеть ее вниманием, на что я лично, по ее мнению, не имею права. Я больше не увижу ее. Я возвращусь в страну, где, хотя и нет никого прекраснее, чем она, все же найдутся девушки столь же прекрасные и менее высокомерные, чем мисс Уордор. Завтра я распрощаюсь с этими северными берегами и с нею, холодной и безжалостной, как здешний климат».

Он еще некоторое время размышлял над этим мужественным решением, но усталость наконец взяла свое, и, несмотря на гнев, сомнение и тревогу, Ловел погрузился в забытье.

После такого сильного возбуждения сон редко бывает здоровым и освежающим. Ловела тревожили сотни необъяснимых и бессвязных видений. Он был то птицей, то рыбой, он летал и плавал — качества, которые были бы весьма полезны для его спасения несколько часов назад. А мисс Уордор была какой-то сиреной или райской птицей, ее отец — тритоном или чайкой, Олдбок же — поочередно дельфином и бакланом. Подобные картины причудливо сменяли одна другую, как это часто бывает при лихорадочных снах. Воздух отказывался его поддерживать, вода, казалось, жгла его, скалы, о которые он с размаху ударялся, были мягки, как пуховые подушки. Все, за что бы он ни брался, кончалось неудачей по какой-либо странной и неожиданной причине. Все, что привлекало его внимание, при попытке рассмотреть это ближе претерпевало необычайные, удивительные превращения. Его ум при этом все время в известной мере сознавал свое заблуждение и тщетно силился от него избавиться, сбросив оковы сна. Все это — признаки лихорадки, слишком хорошо известные тем, кого преследуют дурные сны или — по-ученому — кошмары. Но вот эти беспорядочные фантасмагории начали располагаться в более правильную систему, если только не сам Ловел в своем воображении (а оно отнюдь не было последним из качеств, которыми блистал его ум) начал, проснувшись, постепенно и бессознательно для себя располагать в лучшем порядке сцену, во сне, может быть, представлявшуюся ему в менее четких очертаниях. Возможно и то, что его лихорадочное волнение способствовало образованию картины, которая перед ним возникала.

Предоставив спорить об этом ученым, скажем только, что после ряда нелепых видений, вроде описанных выше, наш герой — ибо мы должны признать его таковым — настолько вернулся к сознанию окружающего, что вспомнил, где он находится, и вся обстановка Зеленой комнаты предстала перед его дремлющими глазами. И тут позвольте мне еще раз заявить, что, если у нашего просвещенного и скептического поколения осталось немного старомодного легковерия, позволяющего утверждать, будто описанное ниже было воспринято глазами, а не явилось плодом воображения, я не стану оспаривать такую теорию. Итак, Ловел очнулся — или вообразил это — в Зеленой комнате и глядел на неверное, колеблющееся пламя догоравших головней. Одна за другой они падали в красную золу, которая образовалась, когда рассыпались в огне большие поленья. Незаметно в уме молодого человека ожило предание об Альдобранде Олденбоке и его таинственных появлениях пред обитателями комнаты, а одновременно, как часто бывает во сне, зародилось тревожное и боязливое ожидание, которое почти всегда тотчас же вызывает перед умственным взором предмет нашего страха. В камине заплясали языки пламени, настолько яркие, что наполнили своим светом всю комнату. Ковры бурно заколыхались на стене, и казалось, что смутные фигуры на них вдруг ожили. Охотники трубили в рога, олень как будто опасался бегством, кабан отражал нападение, а собаки то преследовали беглеца, то наскакивали на клыкастого противника. Вокруг Ловела все вдруг наполнилось звуками: он слышал крики оленя, в которого вцепились свирепые псы, возгласы людей, стук конских копыт. И каждая группа, охваченная яростью охоты, продолжала то дело, за которым изобразил ее художник. Ловел взирал на эту странную сцену без удивления (которое редко вторгается в фантастику снов), но с тревожным ощущением неопределенного страха. Наконец, когда он попристальнее вгляделся, одна из вытканных фигур как будто вышла из ковра и начала приближаться к постели спящего, на ходу преображаясь. Призывный рог в ее руках превратился в книгу с медными застежками. Охотничья шляпа приняла вид отороченного мехом головного убора, какие украшают бургомистров Рембрандта. Фламандская одежда осталась, но лицо, уже не возбужденное пылом охоты, приняло сосредоточенное и суровое выражение, лучше подходившее первому владельцу Монкбарнса, судя по тому описанию, которое дали ему его потомки в предшествовавший вечер. Когда произошло это превращение, шум и гам стих в воображении спящего, которое теперь все сосредоточилось на стоявшей перед ним фигуре. Ловел хотел обратиться к этому жуткому персонажу с вопросом и подбирал для этого приличное случаю заклинание. Но язык его, как обычно при страшных снах, отказался ему служить и, парализованный, прилип к гортани. Альдобранд поднял палец, будто требуя молчания от гостя, вторгшегося в его жилище, и начал осторожно откидывать застежки с почтенного тома, который держал в левой руке. Раскрыв книгу, он некоторое время быстро перелистывал ее, а затем, выпрямившись и высоко подняв книгу левой рукой, указал какое-то место на открытой им странице. Хотя язык книги был спящему незнаком, его глаза и внимание как бы притягивались к той строке, которую приглашал прочесть потусторонний пришелец. Слова этой строки, казалось, пылали сверхъестественным светом и остались запечатленными в памяти Ловела. Когда призрак закрыл книгу, волна чудесной музыки наполнила комнату, и Ловел, вздрогнув, окончательно проснулся. Но музыка все еще звучала у него в ушах и не смолкала, пока он отчетливо не уловил ритма старинной шотландской мелодии.

Он сидел в кровати и попытался освободить свой мозг от видений, тревоживших его в тягостные часы этой ночи. Лучи утреннего солнца врывались сквозь полузакрытые ставни и наполняли комнату довольно ярким светом. Ловел оглядел укрепленные на крючках драпировки, но различные группы шелковых и шерстяных охотников на стенах были неподвижны и только слегка трепетали, когда ранний ветерок, пробираясь сквозь щелку в окне, скользил по поверхности ковров. Ловел соскочил с кровати и, закутавшись в халат, заботливо положенный у его ложа, подошел к окну, откуда открывался вид на море. Рев волн свидетельствовал о том, что оно все еще не успокоилось после вчерашнего шторма, хотя утро было тихое и ясное. В башенке, выступавшей из стены и благодаря этому расположенной близко к комнате Ловела, было полуоткрыто окно, и оттуда доносилась та музыка, которая, вероятно, прервала его сны. Потеряв призрачность, она в значительной мере утратила свое очарование. Теперь это была всего лишь мелодия, неплохо воспроизводимая на клавикордах. Как много значат капризы воображения для восприятия произведений искусства. Женский голос исполнял — не без вкуса и с большой простотой — нечто среднее между песней и гимном:

«Что ты сидишь здесь на руинах,

Седой, почтенный человек?

Не о красе ли дней старинных

Ты мыслишь, что ушли навек? »

И прозвучал ответ суровый:

«Ужель меня ты не узнал,

Кого не раз в причуде новой

То забывал, то упрекал?

Подвластны люди мне и звери,

Дохну — и смерть несу всему

Великих вижу я империй

Восход, расцвет, уход во тьму.

Спеши же, близок миг разлуки.

Течет в часах моих песок.

До вечной радости иль муки

Твой отмеряет Время срок!»

Не дослушав стихов, Ловел вернулся в постель. Цепь мыслей, пробужденных ими, была романтична и приятна. Его душа находила в них отраду, и, отложив до более позднего часа трудную задачу определить будущую линию своего поведения, он предался нежной истоме, навеянной музыкой, и впал в здоровый, освежающий сон, от которого его довольно поздно пробудил старый Кексон, тихонько вошедший в комнату, чтобы предложить свои услуги в качестве камердинера.

— Я почистил ваш сюртук, сэр, — сообщил старик, увидев, что Ловел уже не спит. — Мальчишка принес его утром из Фейрпорта: ваш вчерашний никак не высушить, хотя он всю ночь провисел в кухне перед огнем. Башмаки ваши я тоже почистил, но сомневаюсь, чтобы вы позволили мне завить вам волосы, ибо, — продолжал он с легким вздохом, — нынешние молодые люди ходят стриженые. Но я все же приготовил щипцы — малость подвить вам хохолок, если пожелаете, прежде чем вы сойдете к дамам.

Ловел, который к этому времени был уже на ногах, отклонил услуги этого рода, но облек отказ в такую любезную форму, что вполне утешил огорченного Кексона.

— Как жаль, что он не дает завить и напудрить ему волосы, — сказал старый парикмахер, снова очутившись на кухне, где под тем или иным предлогом проводил почти все свободное время, точнее — все время. — Да, очень жаль, потому что молодой джентльмен так хорош собой!

— Ври больше, старый дурень! — отозвалась Дженни Ринтерут. — Ты рад бы испакостить его чудесные каштановые волосы своим дрянным маслом, а потом обсыпать мукой, как парик старого пастора! Но ты, верно, явился завтракать? Вот тебе миска каши. Лучше займись ею и кислым молоком, чем пачкать голову мистеру Ловелу. Ты бы только испортил самые красивые волосы в Фейрпорте, да и во всей округе!

Бедный цирюльник вздохнул по поводу того неуважения, какое теперь везде встречало его искусство, но Дженни была слишком важной особой, чтобы ей противоречить. Поэтому, смиренно усевшись, он стал глотать свое унижение вместе с содержимым миски, куда была положена добрая шотландская пинта густой овсянки.

ГЛАВА XI

Ужель ему послали небеса

Все им увиденные чудеса,

Иль ожили в его воображенье

Забытые дневные впечатленья?

Теперь мы должны попросить наших читателей перейти в комнату, где завтракает мистер Олдбок, который, презирая современные «помои» в виде чая и кофе, основательно подкрепляется more majorum note 77 холодным ростбифом и неким напитком, называемым мум — разновидностью эля, который варят из пшеницы и горьких трав. Нашему поколению он знаком только по названию, упоминаемому в парламентских актах наряду с яблочным и грушевым сидром и другими подлежавшими акцизу предметами торговли. Ловел, которого соблазнило предложение отведать этого напитка, чуть не назвал его отвратительным, но воздержался, видя, что очень оскорбил бы хозяина, ибо мистеру Олдбоку ежегодно с особой тщательностью готовили этот настой по испытанному рецепту, завещанному ему столь часто упоминавшимся нами Альдобрандом Олденбоком. Гостеприимные дамы предложили Ловелу завтрак, более отвечавший современному вкусу, и, пока он ел, его осаждали косвенными расспросами о том, как он провел ночь.

— Ну, брат, мистера Ловела нельзя похвалить за его сегодняшний вид! Но он не хочет признаться, что его ночью что-то беспокоило. Нынче он очень бледен, а когда пришел к нам, в Монкбарнс, был свеж, как роза.

— Что ты, сестра! Подумай только — ведь вчера море да буря весь вечер трепали и швыряли эту розу, словно пук водорослей. Какого же черта мог сохраниться тут цвет лица?

— Я, в самом деле, все еще чувствую себя немного разбитым, — сказал Ловел, — несмотря на замечательно удобный ночлег, который вы так гостеприимно мне устроили.

— Ах, сэр, — воскликнула мисс Олдбок, поглядывая на него с многозначительной улыбкой, — вы из вежливости не хотите сказать, что вам было неудобно!

— Право, сударыня, — возразил Ловел, — я не испытал ничего неприятного, ибо не могу же я так отозваться о концерте, которым почтила меня какая-то фея.

— Я так и думала, что Мэри разбудит вас своим визгом! Она не знала, что я оставила ваше окно приоткрытым. А между тем, не говоря уж о духе, в Зеленой комнате в ветреную погоду бывает плохой воздух. Впрочем, смею думать, вы слышали не только пение Мэри. Ну что ж, мужчины — крепкий народ, они могут многое вынести. Случись мне пережить что-либо подобное — хотя бы естественное, а уж про сверхъестественное и говорить нечего, — я бы сразу закричала и подняла весь дом, а там будь что будет. И, смею сказать, точь-в-точь так же поступил бы и пастор — я так ему и сказала. Я не знаю никого, кроме моего брата Монкбарнса, кто решился бы на такое, да вот разве еще вы, мистер Ловел!

— Человек учености мистера Олдбока, сударыня, не испытал бы таких неприятностей, как джентльмен из горной Шотландии, о котором вы вчера говорили.

— Да, да! Вы теперь понимаете, в чем главная трудность — в языке! Брат сумел бы загнать такое страшилище в самую дальнюю часть Лидии (вероятно, она подразумевала Мидию), как говорит мистер Блеттергаул. Да только он не хочет быть невежлив с предком, хотя бы тот был дух. Право, братец, я испробую тот рецепт, что ты показал мне в книге, если кому-нибудь снова придется спать в Зеленой комнате. Но только, думается мне, по-христиански милосерднее было бы привести в порядок ту комнату, где на полу циновки. Она малость сыровата и темна, но ведь у нас редко когда требуется лишняя кровать.

— Ну нет, сестра! Сырость и темнота хуже привидений. Наши призраки

— духи света, и я предпочел бы, чтобы ты испытала тот волшебный рецепт.

— Я с радостью, Монкбарнс, будь у меня эти… ингредиенты, как их зовет моя поваренная книга. Там, помнится, были вербена и укроп, Дэви Диббл их знает, хотя, может, даст им латинские имена. Потом сельдерей, у нас его много, потому что…

— Не сельдерей, а зверобой, глупая женщина! — загремел Олдбок. — Ты, кажется, собралась рагу стряпать? Или ты думаешь, что духа, хотя он состоит из воздуха, можно изгнать рецептом против одышки? Моя умница Гризл, мистер Ловел, вспоминает (с какой точностью — вы сами можете судить) заклятие, о котором я как-то упомянул при ней и которое так поразило ее суеверную голову, что засело в ней крепче, чем все полезное, о чем мне случалось говорить за десять лет. Но мало ли старух, у которых…

— Старух! — воскликнула мисс Олдбок, от возбуждения забыв свой обычно покорный тон. — Право, Монкбарнс, ты не очень-то учтив со мной!

— Зато очень справедлив, Гризл. Впрочем, я отношу к глупцам этой же категории много звучных имен, от Ямблиха до Обри — людей, тративших свое время на изобретение воображаемых средств против несуществующих болезней. Но я надеюсь, мой молодой друг, что, завороженный или не завороженный, защищенный могуществом зверобоя

… с вербеной и укропом,

Чтоб ведьм изгнать всех скопом,

или безоружный и беззащитный перед вторжением невидимого мира, вы отдадите еще одну ночь ужасам заколдованной комнаты и еще один день вашим искренним и верным друзьям.

— Я от души желал бы, но…

— Не признаю никаких «но»… Я уже решил за вас.

— Я вам очень обязан, дорогой сэр, но…

— Послушайте, вы опять за свое «но»! Ненавижу всякие «но». Я не знаю выражения, где бы это сочетание звуков было приятно для слуха, кроме разве слова «вино». Для меня «но» еще отвратительнее, чем «нет». «Нет» — это угрюмый, честный малый, который грубо и прямо говорит, что думает. «Но» — подлый, уклончивый, половинчатый, привередливый союзник, отрывающий у вас чашу ото рта.

Все «но» стремятся уничтожить смысл

Хорошего, что было перед ними,

И на тюремщика они похожи,

Влекущего коварного злодея.

— Ну что ж, — ответил Ловел, к этому времени еще не принявший определенного решения. — Вы не должны связывать воспоминание обо мне с таким неблаговидным образом действий. К сожалению, мне вскоре, вероятно, придется покинуть Фейрпорт, и раз вы высказываете такое любезное желание, я воспользуюсь случаем и проведу у нас еще день.

— И будете вознаграждены, юноша. Прежде всего вы увидите могилу Джона Гернела, а потом мы не торопясь прогуляемся по пескам, предварительно выяснив часы прилива (потому что с нас хватит приключений в духе Питера Уилкинса и трудов в духе Глема и Гоури), и посетим замок Нокуиннок, чтобы справиться о здоровье старого баронета и моего прекрасного врага, что будет только вежливо, а потом…

— Прошу прощения, дорогой сэр! Но, может быть, вам лучше отложить свой визит на завтра. Вы знаете, я человек посторонний…

— И поэтому, мне кажется, особенно обязаны выказать учтивость. Но простите мне упоминание слова, которое, пожалуй, стало достоянием одних собирателей древностей. Я ведь человек старой школы, когда

… три графства проезжали, чтобы

Царицу бала навестить

И о здоровье расспросить.

— Что ж, если… если вы думаете, что от меня этого ожидают… Но, я полагаю, мне лучше не ходить.

— Нет, нет, дорогой друг, я не так уж старомоден, чтобы настаивать на чем-либо неприятном для вас. Достаточно того, что есть какая-то remora note 78, какая-то удерживающая вас причина, какое-то препятствие, о котором я не смею спрашивать. А может быть, вы все еще чувствуете усталость? Ручаюсь, я найду средства развлечь ваш ум, не утомляя тела. Я сам не сторонник большой затраты сил; прогулка раз в день по саду — вот достаточный моцион для всякого мыслящего существа. Только дурак или любитель охоты на лисиц может требовать большего… Так чем же мы займемся? Можно бы начать с моего очерка об устройстве римских лагерей, но я держу его in petto note 79 на сладкое после обеда. Может быть, показать вам мою переписку с Мак-Крибом насчет поэм Оссиана? Я стою за авторство хитрого оркнейца, он же защищает подлинность поэм. Наш спор начался в мягких, елейных, дамских выражениях, но теперь становится все более едким и язвительным. Он уже начинает напоминать стиль старика Скалигера. Боюсь, как бы негодяй не пронюхал об истории с Охилтри! Впрочем, на худой конец, у меня такой козырь, как случай с похищением Антигона. Я покажу вам последнее письмо Мак-Криба и набросок моего ответа. Ей-богу, я готовлю ему хорошую пилюлю!

С этими словами антикварий открыл ящик стола и начал рыться во множестве всевозможных бумаг, старинных и современных. Но, на свою беду, этот ученый джентльмен, подобно многим ученым и неученым, часто в таких случаях страдал, как говорит Арлекин, от embarras de richesse note 80, другими словами — от изобилия своей коллекции, которое мешало ему найти нужный предмет.

— Черт бы побрал эти бумаги! — рассердился Олдбок, шаря по всему ящику. — Можно подумать, что они отращивают себе крылья, как кузнечики, и улетают. Но вот пока что взгляните на это маленькое сокровище!

И он вложил в руку Ловела дубовый футляр с серебряными розами на одном углу и красивыми гвоздиками по краям.

— Нажмите эту пуговку, — сказал Олдбок, заметив, что Ловел возится с застежкой.

Тот послушался, и крышка открылась, явив их глазам тоненький том in quarto note 81, изящно переплетенный в черную шагрень.

— Перед вами, мистер Ловел, сочинение, о котором я говорил вам вчера вечером, редкий экземпляр «Аугсбургского исповедания», одновременно основы и оплота Реформации. Оно написано ученым и достопочтенным Меланхтоном; защищалось от врагов курфюрстом Саксонским и другими доблестными мужами, готовыми постоять за свою веру даже против могущественного и победоносного императора, и напечатано едва ли менее почтенным и достойным похвал Альдобрандом Олденбоком, моим счастливым предком, во время еще более тиранических попыток Филиппа Второго подавить всякую светскую и религиозную свободу. Да, сэр, за напечатание названного сочинения этот выдающийся человек был изгнан из своего неблагодарного отечества и вынужден поселить своих домашних богов здесь, в Монкбарнсе, среди развалин папского суеверия и засилья. Взгляните на его портрет, мистер Ловел, и проникнитесь уважением к его благородному занятию: он изображен здесь у печатного станка, где трудится, способствуя распространению христианских и политических истин. А здесь вы можете прочесть его излюбленный девиз, характерный для его независимого нрава и уверенности в себе. Эти качества побуждали его с презрением отклонять непрошеное покровительство. Его девиз отражает также твердость духа и упорство в достижении цели, рекомендуемые Горацием. Поистине это был человек, который не дрогнул бы, если бы вся его типография, станки, кассы с крупным и мелким шрифтами, сверстанный набор разлетелись и рассыпались вокруг него. Прочтите, повторяю, его девиз, ибо в пору, когда только еще зарождалось славное типографское искусство, у каждого печатника был свой девиз. У моего предка он был выражен, как вы видите, тевтонской фразой: «Kunst macht Gunst» note 82, другими словами — ловкость и осторожность при использовании наших природных талантов и благоприятных качеств должны обеспечить благосклонность и покровительство, даже когда вам в них отказывают из предубеждения или по невежеству.

— Вот что значат эти немецкие слова, — задумчиво помолчав, сказал Ловел.

— Несомненно! И вы видите, как они хорошо вяжутся с сознанием своего достоинства и своей значительности в полезном и почтенном деле. В те времена, как я вам уже рассказывал, у каждого печатника был свой девиз, своя — как я бы ее назвал — impresa note 83, совсем как у храбрых рыцарей, съезжавшихся на состязания и турниры. Мой предок гордился своим девизом не менее, чем если бы победоносно выставил его на поле боя, хотя девиз говорил лишь о пролитии света, а не крови. Впрочем, по семейному преданию, Альдобранд Олденбок избрал его при более романтических обстоятельствах.

— Что же это были за обстоятельства, дорогой сэр? — полюбопытствовал его юный друг.

— Видите ли, они не очень лестны для репутации моего почтенного предка как человека осторожного и мудрого. Sed semel insanivimus omnes note 84. Всякий в свое время валял дурака. Рассказывают, что мой предок в годы ученичества у одного из потомков старого Фуста — того Фуста, которого народная молва послала к черту под именем Фауста, — увлекся неким ничтожным отпрыском женской породы, дочкой хозяина, по имени Берта. Они разломали кольца или проделали какую-то другую нелепую церемонию, обычную в тех случаях, когда дают бессмысленные клятвы в вечной любви, и Альдобранд отправился путешествовать по Германии, как подобало честному Handwerker’y note 85. Ибо, по обычаю того времени, молодые люди из сословия ремесленников, прежде чем окончательно обосноваться где-нибудь на всю жизнь, должны были обойти всю империю и поработать некоторое время во всех крупнейших городах. Это был мудрый обычай. Собратья по ремеслу всегда охотно принимали таких странников, и поэтому они обычно имели случай приобрести новые знания или поделиться своими. Когда мой предок возвратился в Нюрнберг, то узнал, что его старый хозяин незадолго перед тем умер и несколько молодых щеголей, в том числе два-три голодных отпрыска дворянских фамилий, ухаживают за Jungfrau note 86 Бертой, чей отец, как было известно, оставил ей наследство, стоящее дворянства в шестнадцатом колене. Но Берта — неплохой пример для девиц! — поклялась выйти замуж только за того, кто сумеет работать на станке ее отца. В те времена редко кто владел этим искусством, и все только дивились ему. Кроме того, такое решение сразу избавляло Берту от «благородных» поклонников, которые умели обращаться с верстаткой не более, чем с магическим жезлом. Кое-кто из простых типографов сделал попытку посвататься, но ни один из них не владел тайнами ремесла достаточно свободно… Впрочем, я утомил вас.

— Нисколько! Пожалуйста, продолжайте, мистер Олдбок. Я слушаю вас с живейшим интересом.

— Ах, все это довольно глупая история! Так вот, Альдобранд явился в обычном платье странствующего печатника, том самом, в котором он скитался по всей Германии и общался с Лютером, Меланхтоном, Эразмом и другими учеными людьми, не смотревшими свысока на него и его полезное для просвещения искусство, хотя это искусство и было скрыто под такой скромной одеждой. Но то, что было почтенным в глазах мудрости, благочестия, учености и философии, представлялось, как легко угадать, низменным и отвратительным в глазах глупой и жеманной особы, и Берта отказалась признать прежнего возлюбленного, пришедшего к ней в рваном камзоле, косматой меховой шапке, заплатанных башмаках и кожаном переднике странствующего ремесленника. И когда остальные претенденты либо отказались от состязания, либо предъявили такую работу, которую сам черт не мог бы прочесть, хотя бы от этого зависело его прощение, глаза всех устремились на незнакомца. Альдобранд легкой походкой вышел вперед, набрал шрифт, не пропустив ни одной буквы, дефиса или запятой, заключил форму, не сместив ни одной шпации, и оттиснул первую гранку, чистую, совсем без опечаток, как будто она прошла троекратную правку! Все аплодировали достойнейшему преемнику бессмертного Фуста. Покраснев от смущения, девица признала, что ошиблась, поверив своим глазам больше, чем разуму, и с тех пор ее избранник сделал своим девизом подходящие к случаю слова: «Искусство порождает благосклонность». Но что с вами? Вы не в духе? Ну, ну! Я же говорил вам, что это довольно пустой разговор для мыслящих людей… Кстати, вот и материалы к спору об Оссиане.

— Прошу простить меня, сэр, — сказал Ловел, — я боюсь показаться вам, мистер Олдбок, глупым и непостоянным, но вы, кажется, думали, что сэр Артур, по правилам вежливости, будет ждать от меня визита?

— Вздор, вздор! Я могу от вашего имени попросить извинения. И если вам необходимо покинуть нас так скоро, как вы сказали, не все ли равно, какого мнения будет о вас его милость? .. Предупреждаю вас, что очерк об устройстве римских лагерей очень обстоятелен и займет все время, которое мы можем посвятить ему после обеда. Таким образом, вы рискуете упустить спор об Оссиане, если мы не отдадим ему утро. Пойдем же в вечнозеленую беседку, под мой священный падуб, вон туда, и пребудем fronde super viridi note 87.

Запоем и пойдем в рощу падуба.

Дружба — часто обман, любовь — пагуба.

Но, право, — продолжал старый джентльмен, — приглядываясь к вам, я начинаю думать, что вы, может быть, смотрите на все это иначе. Скажу от всего сердца: аминь.

Я никому не мешаю садиться на своего конька, если только тот не скачет наперерез моему. Если же он себе это позволит, я ему спуска не дам. Ну, что же вы скажете? Изъясняясь на языке света и пустых светских людей — если только вы можете снизойти до такой низменной сферы. — Оставаться нам или идти?

— На языке эгоизма, каковой, конечно, и есть язык света, непременно пойдем!

— Аминь, аминь, как говорил лорд-герольдмейстер, — отозвался Олдбок, меняя домашние туфли на пару крепких башмаков с черным суконным верхом, которые он называл штиблетами. Они отправились, и Олдбок лишь раз отклонился от прямого пути, свернув к могиле Джона Гернела, о котором сохранилась память как о последнем экономе аббатства, проживавшем в Монкбарнсе.

Под древним дубом на полого спускавшемся к югу пригорке, с которого за двумя или тремя богатыми поместьями и Масселкрейгским утесом открывался вид на далекое море, лежал поросший мхом камень. На нем в честь усопшего была высечена надпись, полустертые буквы которой, по утверждению мистера Олдбока (хотя многие его оспаривали), можно было прочесть следующим образом:

Здесь Джон Гернел спит, навек сокрытый от всех,

Он в гробу лежит, как в скорлупке орех.

При нем все куры неслись каждое утро в клети.

К печке в доме любом теснились дети.

Делил он пива ведро на пять, по кварте, частей.

Четыре — для церкви святой, одну — женам бедных людей.

— Вы видите, как скромен был автор этой посмертной хвалы: он говорит нам, что честный Джон умел делать из одного ведра пять кварт вместо четырех; что пятую кварту он отдавал женщинам своего прихода, а в остальных четырех отчитывался перед аббатом и капитулом; что в его время куры прихожанок постоянно несли яйца; и что, к удовольствию дьявола, женам прихожан доставалась пятая часть доходов аббатства; а также, что судьба неизменно благословляла детьми семейства всех почтенных людей — еще одно чудо, которое они, как и я, должны были считать совершенно необъяснимым. Однако пойдем, оставим Джона Гернела и двинемся к желтым пескам, где море, как разбитый неприятель, отступает теперь с поля того сражения, которое оно дало нам вчера.

С этими словами он повел Ловела к пескам. На дюнах виднелось несколько рыбачьих хижин. Лодки, вытащенные высоко на берег, распространяли запах растопленной жарким солнцем смолы, который соперничал с запахом гниющей рыбы и всяких отбросов, обычно скопляющихся вокруг жилья шотландских рыбаков. Не смущаясь этим букетом зловонных испарений, у двери одной из хижин сидела женщина средних лет с лицом, обветренным жестокими бурями. Она чинила невод. Туго повязанный платок и мужская куртка делали ее похожей на мужчину, и это впечатление еще усиливалось крепким сложением, внушительным ростом и грубым голосом этой женщины.

— Чем нынче я могу служить, ваша милость? — сказала или, вернее, прокричала она, обращаясь к Олдбоку. — Могу предложить свежую треску и мерлана, камбалу и круглопера.

— Сколько за камбалу и круглопера? — спросил антикварий.

— Четыре шиллинга серебром и шесть пенсов, — ответила наяда.

— Четыре черта и шесть бесенят! — воскликнул антикварий. — Ты думаешь, я с ума спятил, Мегги?

— А вы думаете, — подбоченясь, перебила его бой-баба, — что мой хозяин и сыновья обязаны выходить в море в такую погоду, как вчера, да и сегодня еще, да при такой волне, и ничего не получать за свою рыбу, а только выслушивать ругань — так, что ли, Монкбарнс? Ведь вы не рыбу покупаете, а жизнь людей!

— Ладно, Мегги, я дам тебе хорошую цену: шиллинг за камбалу и круглопера, или по шесть пенсов за штуку. И если ты всю свою рыбу сбудешь так же выгодно, твой хозяин, как ты его называешь, и сыновья останутся довольны уловом.

— Будут довольны, черта с два! Лучше бы их лодку разбило о Беллскую скалу. Шиллинг за две такие чудесные рыбины! Надо же додуматься!

— Хватит, хватит, старая ведьма! Снеси свою рыбу в Монкбарнс и посмотри, что тебе даст за нее моя сестра.

— Ну, нет, Монкбарнс, черта с два! Лучше я сторгуюсь с вами. Уж на что вы скупы, а мисс Гризи еще скупее. Я отдам вам рыбу, — продолжала она более мягким тоном, — за три с половиной шиллинга.

— Полтора шиллинга! Не хочешь — не надо!

— Полтора шиллинга! — громко выразила Мегги свое изумление и горестно произнесла, когда покупатель повернулся, чтобы уйти: — Видно, вам вовсе не нужно рыбы! — Но, заметив, что он решительно удаляется, она сейчас же закричала вдогонку: — Я дам вам еще… Еще полдюжины крабов на соус за три шиллинга и рюмку бренди.

— Хорошо, Мегги, полкроны и рюмку бренди!

— Ну что ж, вашей милости непременно нужно поставить на своем! Впрочем, рюмка бренди сейчас стоит денег. Винокуренный завод не работает.

— Надеюсь, он и не будет работать, пока я жив, — сказал Олдбок.

— Ах, легко вашей милости и другим джентльменам так говорить, когда у вас дом — полная чаша, и дрова есть, и сухое платье, и вы можете уютно посиживать у камина. А если бы у вас не было ни дров, ни мяса, ни сухой одежды, и вам приходилось бы работать на холоду, да еще, не дай бог, у вас была бы тоска на душе и всего два пенса в кармане, — разве вам не захотелось бы купить на них рюмку бренди, чтобы забыть про старость и согреться, потом поужинать и проспать с легким сердцем до утра?

— Это хорошее оправдание, Мегги! Неужели твой хозяин сегодня вышел в море после вчерашних трудов?

— Еще бы не вышел, Монкбарнс! В четыре часа утра его и след простыл, когда от вчерашнего ветра море вздулось, как тесто, и наша лодчонка прыгала на нем, как пробка.

— Да, он трудолюбивый малый. Ну, снеси рыбу в Монкбарнс.

— Снесу, снесу! А не то пошлю маленькую Дженни — она скорей добежит. А вот за рюмочкой я зайду к мисс Гризи сама и скажу, что вы меня послали.

Существо неопределенного вида, которое могло сойти за русалку, плескавшуюся в луже между скал, было вызвано на берег пронзительными криками своей мамаши и приведено, как это называла мать, в «приличный вид», для чего поверх короткой, до колен юбчонки, составлявшей единственное одеяние девочки, был накинут красный плащик. После этого она была отправлена с рыбой в корзинке и поручением передать от имени Монкбарнса, чтобы рыбу приготовили к обеду.

— Редко случается моим женщинам, — с немалым самодовольством заметил Олдбок, — так удачно купить рыбу у этой старой сквалыги, хотя они иногда битый час спорят с ней под окном моего кабинета, и кричат, и верещат, как три чайки при сильном ветре. Однако пора нам направить свой путь к Нокуинноку.

ГЛАВА XII

Что? .. Нищие? .. Да нет средь нас свободней!

Неведомы им подати, законы.

Не чтят властей и верят только в то,

Что из преданий древних почерпнули.

Все правда, но… не бунтари они.

Бром

С разрешения читателей, мы опередим шествовавшего медленным, хотя и твердым шагом антиквария, чьи ежеминутные остановки, когда он оборачивался к своему спутнику, указывая на какую-нибудь достопримечательность ландшафта или развивая какую-либо излюбленную мысль дольше, чем это позволял процесс ходьбы, немало задерживали их продвижение.

Несмотря на утомление и опасности предыдущего вечера, мисс Уордор нашла в себе силы встать в обычный час и заняться своими повседневными делами, предварительно убедившись, что состояние здоровья отца не внушает опасений. Если сэр Артур и испытывал некоторое недомогание, то только как следствие недавних больших волнений, но этого все же было достаточно, чтобы удерживать его в спальне.

Когда Изабелла оглядывалась на события предшествовавшего дня, они вызывали в ней очень неприятные мысли. Она была обязана спасением своей жизни и жизни отца как раз тому, кому она менее всего хотела быть чем-либо обязанной, так как едва ли могла высказать ему даже обычную благодарность, не возбудив в нем надежд, опасных для них обоих. «Почему суждено мне принимать благодеяния, оказанные с таким большим риском, от человека, чью романтическую страсть я непрестанно старалась развеять? Почему случай дал ему это преимущество передо мной? И почему — ах, почему! — полуугасшее чувство в моей груди, вопреки трезвому рассудку, заставляет меня почти что ликовать от того, что все сложилось именно так? »

Поглощенная этими самообвинениями в своенравной прихоти, мисс Уордор увидела, что по аллее приближается не молодой и страшный для нее спаситель, а старый нищий, игравший такую видную роль в мелодраме вчерашнего вечера.

Она позвонила горничной.

— Приведи старика наверх!

Через минуту служанка вернулась.

— Он ни за что не хочет идти наверх, мисс! Говорит, что его грязные башмаки за всю его жизнь не ступали по ковру и — с соизволения божия — никогда и не будут. Не прикажете ли отвести его в людскую?

— Нет, погоди! Я хочу поговорить с ним. Где он? — спросила мисс Уордор, так как потеряла его из виду, когда он подошел к дому.

— Сидит на солнышке во дворе, на каменной скамье, под окном изразцовой гостиной.

— Скажи ему, чтоб подождал. Я сойду в гостиную и поговорю с ним через окно.

Она так и сделала и застала нищего полулежащим на скамье под окном. Эди Охилтри, как он ни был беден и стар, все же, по-видимому, сознавал благоприятное впечатление, производимое его высокой фигурой, властными чертами, длинными седыми волосами и огромной белой бородой. О нем говорили, что его редко можно было увидеть в позе, которая не показывала бы этих его личных достоинств в наиболее выгодном свете. В настоящую минуту, когда он сидел, откинувшись, на скамье, положив подле себя посох и суму и подняв краснощекое, хотя и морщинистое лицо к небу, куда был устремлен внимательный взор его серых глаз, в которых светились житейская мудрость и сарказм, когда он затем быстро оглядел двор и снова поднял глаза, — он мог бы послужить художнику моделью старого философа школы циников, размышляющего о тщете всех людских потуг, о быстротечности всего земного и возносящего взор к единственному источнику, из которого человек может черпать непреходящее благо. Молодая леди, чья высокая и изящная фигура появилась в открытом окне, за решеткой, какими защищали, по обычаю старины, нижние окна замков, представляла иной интерес и при романтически настроенном воображении могла быть принята за пленную деву, повествующую о своих страданиях паломнику, чтобы он мог воззвать к благородству любого встреченного в пути рыцаря, дабы тот освободил ее из тяжкой неволи.

Высказав в выражениях, казавшихся ей наиболее подходящими, свою благодарность, которую нищий отклонил как далеко превышающую его заслуги, мисс Уордор заговорила языком, который, как она полагала, должен был лучше доходить до сердца старика. Она не знает, сказала молодая леди, что именно отец собирается сделать для того, кто их спас, но, несомненно, сэр Артур избавит его от всяких забот до скончания его дней. И если он хочет жить в замке, она сама даст распоряжение…

Старик улыбнулся и покачал головой.

— Я только злил бы и позорил ваших важных слуг, миледи, а я не припомню, чтобы позорил кого-нибудь за всю свою жизнь.

— Сэр Артур дал бы строгий приказ…

— Вы очень милостивы, и я вам верю. Но бывает такое, над чем никакой хозяин не властен. Сэр Артур, конечно, запретил бы слугам прикасаться ко мне (да я и не думаю, чтобы кто-нибудь из них отважился), он также приказал бы им давать мне миску каши и кусок мяса. Но разве сэр Артур мог бы запретить им трепать языком и подмигивать за моей спиной? Может он заставить их подносить мне пищу с ласковым лицом, чтобы она хорошо переваривалась? Заставит он их обходиться без шуточек и насмешек, которые для человека хуже прямой брани? Опять же, я самый праздный и неряшливый старик на свете. Я не могу соблюдать часы еды и сна. И, сказать по правде, я служил бы дурным примером в порядочном доме.

— Ну хорошо, Эди; а что ты скажешь, если тебя поселят в славном маленьком коттедже с садом? Каждый день обед, а работы никакой, только покопаться в саду, если придет охота.

— И вы думаете, это часто будет, миледи? Может, ни разу от Сретенья до Рождества! И пусть даже для меня все делают другие, как для самого сэра Артура, я не вытерпел бы такой жизни — сидеть сложа руки на одном месте и ночь за ночью видеть над головой все те же балки и стропила. А потом мой нрав хорош только для нищего бродяги, потому как на его слова никто не обижается. У сэра Артура, вы знаете, свои причуды, и я стал бы высмеивать, а то и передразнивать его. Вы бы рассердились, и тогда мне впору было бы только повеситься.

— Ну, у тебя особые права, — сказала Изабелла. — Мы предоставили бы тебе достаточную свободу. Поэтому лучше позволь нам заботиться о тебе. Вспомни о своих летах!

— Ну, я еще не настолько сдал, — ответил нищий. — Вчера мне порядком досталось, а вот нынче я опять как рыба в воде. Эх, что бы все стали делать без старого Эди Охилтри, который переносит новости и прибаутки с фермы на ферму, угощает девушек имбирными пряниками, парням помогает чинить скрипки, а хозяйкам — сковороды, ребятишкам делает мечи и гренадерские кивера, выводит блох, лечит коров и лошадей, знает больше старых песен и сказок, чем кто-либо во всей округе, и, придя в дом, всех умеет насмешить. Честное слово, миледи, я не могу отказаться от своего призвания! Это была бы потеря для всего честного народа.

— Что ж, Эди, если ты считаешь себя таким значительным лицом, что тебя не соблазняет независимое положение…

— Нет, нет, мисс, как раз сейчас я куда независимее, — ответил старик. — Я нигде не прошу большего, чем обед или даже только кусок мяса. И если мне отказывают в одном месте, я получаю в другом. Выходит, что я завишу не от какого-либо одного человека, а от всех сразу.

— Ну хорошо, только обещай дать мне знать, если захочешь осесть на месте, когда постареешь и тебе трудно станет совершать обычные обходы. А пока возьми это!

— Нет, нет, миледи! Я не беру много за один раз — это против наших правил. И еще… может быть, невежливо повторять такие вещи… говорят, что с денежками у самого сэра Артура сейчас туго и что он изрядно запутался со своими свинцовыми и медными рудниками.

Изабелла уже и раньше с тревогой догадывалась о таком положении дел, но была потрясена, услышав, что затруднения ее отца стали предметом людских пересудов. Да разве сплетня когда-нибудь упустит такую легкую добычу, как неудачи хорошего человека, как падение могущественного или разорение состоятельного!

Мисс Уордор глубоко вздохнула.

— Что бы люди ни говорили, Эди, мы еще достаточно богаты, чтобы платить долги, а наш долг перед тобой — один из главнейших. И я настаиваю: возьми то, что я тебе даю.

— Чтоб меня ночью ограбили и убили в пустынном месте? Или — еще хуже — живи и постоянно этого жди? Я… — Он понизил голос до шепота и пристально поглядел кругом. — Я ведь не без гроша за душой. И хоть я помру в какой-нибудь канаве, люди найдут зашитыми в моем старом голубом плаще деньги, чтобы похоронить меня по-христиански да еще угостить парней и девушек, что пойдут за гробом. На это дело наберется, а больше мне не нужно. Если бы случилось, что я стал менять бумажку, то, как вы думаете, нашлись бы после этого такие дураки, чтобы подавать мне милостыню? Все бы мигом узнали, что старый Эди разбогател, и тогда, будьте покойны, я мог бы выплакать все сердце — и никто не бросил бы мне кости или монеты в два пенса.

— Неужели я ничего не могу для тебя сделать?

— Нет, отчего же? Я буду приходить, как раньше, за милостыней. А иной раз мне, может быть, захочется понюшку табачку. И еще вы можете поговорить с констеблем и сборщиком податей, чтобы они меня не трогали. А то еще, пожалуй, замолвите за меня словечко мельнику Сэнди Недерстану, чтобы он держал на цепи свою собачищу, потому что я не хотел бы причинить ей вред: она же только выполняет свою обязанность, когда лает на такого бродягу, как я. Есть еще кое-что, да, мне кажется, не пристало мне говорить о таких вещах.

— Что же это, Эди? Если дело затрагивает тебя, я сделаю все, что в моей власти.

— Это затрагивает вас и находится в вашей власти, а я должен высказаться. Вы красивая молодая леди, и добрая, и, может быть, с хорошим приданым. Так не отпугивайте же насмешками этого молодца Ловела, как недавно на прогулке под Брайерибенком. Я тогда видел вас обоих и слышал, но вы меня не видели. Будьте с парнем поласковее, он вас очень любит. И это его смелость и ловкость, а не мои слабые усилия спасли вчера сэра Артура и вас.

Он произнес эти слова тихим, но вполне внятным голосом, не дожидаясь ответа, направился к низкой двери, которая вела в помещения для слуг, и скрылся в доме.

Мисс Уордор несколько мгновений оставалась в том же положении, в каком ее застали последние странные слова старика. Она стояла, опершись на прутья оконной решетки, и, пока нищий не исчез из виду, не решилась вымолвить ни слова о столь деликатном деле. Ей и в самом деле трудно было решить, как поступать дальше. Тайна ее встречи и разговора наедине с молодым и никому не известным приезжим оказалась в руках человека из такой среды, где юная леди меньше всего склонна была бы искать доверенного друга, и теперь зависела от скромности того, кто по самой своей профессии был первым распространителем сплетен во всей округе. Мысль эта была мучительна для Изабеллы. Конечно, у нее не было повода предполагать, что старик так или иначе намеренно оскорбит ее чувства, а тем более — причинит ей вред. Но вольность, с какой старый Эди заговорил с ней о таком предмете, уже показывала — как и можно было ожидать — полное отсутствие деликатности. И девушка не сомневалась, что такой поборник свободы при первом же удобном случае без всяких колебаний сделает или скажет все, что придет ему в голову. Эти мысли так терзали и сердили ее, что она готова была пожалеть об усердной помощи, оказанной ей Ловелом и Охилтри в предшествующий вечер.

Находясь все еще в таком взволнованном состоянии, она вдруг заметила входивших во двор Олдбока и Ловела. Она мгновенно отодвинулась от окна и, невидимая сама, могла наблюдать, как антикварий остановился перед фасадом здания и, указывая на гербовые щиты прежних владельцев, очевидно, начал выкладывать перед Ловелом множество любопытных и ученых сведений, которые, как по рассеянному взгляду его слушателя могла догадаться Изабелла, пропадали даром. Надо было немедленно принять какое-то решение. Девушка позвонила и приказала слуге проводить посетителей в гостиную, сама же по другой лестнице поспешила в свои покои, чтобы обдумать, прежде чем выйти к посетителям, какой линии поведения ей следует держаться. Гости, согласно ее распоряжению, были введены в ту комнату, где обычно принимали знакомых.

ГЛАВА XIII

… ты был мне раньше ненавистен,

Да и теперь тебя я не люблю.

Но о любви ты говорить умеешь

Так хорошо, что общество твое

Терпеть я буду…

Иной награды ты не должен ждать.

«Как вам это понравится»

Румянец на щеках мисс Изабеллы Уордор стал значительно ярче, когда после задержки, которая понадобилась ей, чтобы привести в порядок свои мысли, она появилась в гостиной.

— Я рад, что вы пришли, мой прекрасный враг, — сказал антикварий, приветствуя ее с большой теплотой, — так как в лице моего молодого друга нашел весьма невосприимчивого — чтоб не сказать невнимательного — слушателя, когда пытался ознакомить его с историей Нокуиннокского замка. Боюсь, что опасности вчерашней ночи выбили его из колеи. Но вы, мисс Изабелла, вы выглядите так, словно ночные полеты по воздуху — самое обычное и подходящее для вас занятие. Цвет лица у вас даже лучше, чем был вчера, когда вы почтили своим присутствием мой hospitium. А как сэр Артур? Как себя чувствует мой добрый старый друг?

— Сносно, мистер Олдбок. Но все-таки он едва ли будет в состоянии принять ваши поздравления и высказать… высказать мистеру Ловелу свою благодарность за его беспримерный подвиг.

— Не удивляюсь. Хорошая пуховая подушка больше годится для его бедной седой головы, чем такое грубое ложе, как передник Бесси, черт бы ее унес!

— У меня не было в мыслях вторгаться к вам, — начал Ловел, потупив взор и запинаясь от едва скрываемых чувств. — Я не собирался… не хотел навязывать сэру Артуру или мисс Уордор общество того, чей приход, очевидно, нежелателен, так как связан с… тяжелыми воспоминаниями.

— Не считайте отца таким несправедливым или неблагодарным, — ответила мисс Уордор. — Должна сказать, — продолжала она, разделяя замешательство Ловела, — я уверена, что… что отец будет рад высказать свою признательность в любой форме… то есть в такой, какую мистер Ловел счел бы уместным предложить.

— Что за чертовщина! — перебил ее Олдбок. — Что это за оговорки? Честное слово, мне невольно припоминается пастор, старый формалист и дуралей, который, желая выпить за исполнение желаний моей сестры, счел необходимым добавить для безопасности: «… при условии, что они добродетельны, сударыня! » Не будем больше утруждать себя такой чепухой! Я уверен, что сэр Артур охотно примет нас в какой-нибудь другой день. А какие новости из царства подземного мрака и воздушных надежд? Что говорит темноликий дух рудника? Получил ли сэр Артур за последнее время добрые вести о своем предприятии в Глен Уидершинзе?

Мисс Уордор покачала головой.

— Не сказала бы, мистер Олдбок! Но вот лежат несколько только что присланных образцов.

— Ах, бедные мои сто фунтов, которые сэр Артур уговорил меня вложить в это многообещающее дело! На них я мог бы приобрести целый мешок минералогических образцов. Однако взглянем!

Он сел за стоявший в нише стол, на котором были разложены добытые минералы, и начал осматривать их, ворча и фыркая по поводу каждого куска, который брал в руку и затем откладывал в сторону.

Тем временем Ловел, вынужденный этим отступлением Олдбока к своего рода tete-a-tete с мисс Уордор, воспользовался случаем, чтобы обратиться к ней.

— Я уверен, — заговорил он тихим голосом и часто останавливаясь, — что мисс Уордор припишет почти непреодолимым обстоятельствам это вторжение лица, которое имеет основания считать себя… столь неподходящим гостем.

— Мистер Ловел, — так же тихо ответила мисс Уордор, — я считаю вас неспособным… я просто уверена, что вы не способны злоупотребить теми преимуществами, которые дала вам оказанная мне и сэру Артуру услуга; в отношении отца она никогда не может быть достаточно оценена или оплачена. Если бы мистер Ловел мог видеться со мной без ущерба для своего душевного покоя, мог видеться со мной как с другом… как с сестрой… никто другой не был бы — и по всему, что я когда-либо слыхала о мистере Ловеле, не мог бы быть — более желанным гостем. Но…

Негодование Олдбока против союза «но» нашло отзвук в душе Ловела.

— Простите, если я прерву вас, мисс Уордор! Вы не должны опасаться, что я стану затрагивать тему, которой вы мне строго запретили касаться. Но, отвергнув мои чувства, не прибавляйте к этому нового сурового требования, обязывая меня отречься от них.

— Меня весьма огорчает, мистер Ловел, — ответила молодая леди, — ваше — я хотела бы избежать сильных выражений — ваше романтическое и безнадежное упорство. Ради вас самого я прошу, чтобы вы вспомнили о том, как нужны родине ваши таланты, чтобы вы не зарывали их в землю, чтобы вы праздно не расточали на прихоть, на неудачное увлечение то время, которое, будучи употреблено на полезную деятельность, заложило бы основу вашего возвышения в будущем. Я умоляю вас принять мужественное решение…

— Довольно, мисс Уордор, мне ясно, что…

— Мистер Ловел, вы обижены, и, поверьте, мне очень тяжело причинять вам боль. Но могу ли я, не унижая себя и поступая с вами честно, говорить иначе? Без согласия отца я никогда не отвечу на чье бы то ни было внимание. А между тем совершенно невозможно ожидать, чтобы отец одобрительно отнесся к той склонности, которой вы меня удостаиваете. Вы это хорошо знаете, и, право же…

— Нет, мисс Уордор, — тоном страстной мольбы ответил Ловел. — Зачем идти дальше? Неужели мало разрушить всякую надежду при нынешних наших отношениях? Не переносите вашу решимость в будущее. Зачем предопределять ваше поведение в том случае, если сомнения вашего отца будут устранены?

— Напрасно вы говорите так, мистер Ловел, ибо их устранить невозможно. И я только хочу как друг и как женщина, обязанная вам своей жизнью и жизнью отца, молить вас о том, чтобы вы подавили в себе эту несчастную привязанность, покинули места, где нет поприща для ваших талантов, и вернулись к той почетной профессии, от которой вы, по-видимому, отказались.

— Ну что ж, мисс Уордор, я должен повиноваться вашим желаниям. Будьте только терпеливы со мной один короткий месяц, и если к этому сроку я не укажу вам таких причин для моего дальнейшего пребывания в Фейрпорте, какие, наверно, одобрите даже вы, я распрощаюсь с этими краями и одновременно со всеми надеждами на счастье.

— Нет, нет, мистер Ловел! Я верю, что перед вами долгие годы заслуженного счастья, покоящегося на более разумной основе, чем ваши теперешние желания. Однако давно пора кончить этот разговор. Я не могу заставить вас последовать моему совету, и я не могу закрыть доступ в дом моего отца спасителю его и моей жизни. Но чем скорее мистер Ловел заставит себя смириться перед несбыточностью своих опрометчивых желаний, тем выше он поднимется в моем уважении; пока же ради нас обоих он должен извинить меня, если я наложу запрет на разговор о таком мучительном предмете.

В эту минуту слуга доложил, что сэр Артур желает поговорить с мистером Олдбоком в своей комнате.

— Разрешите показать вам дорогу, — сказала мисс Уордор, явно боявшаяся продолжения своего tete-a-tete с Ловелом, и пошла проводить антиквария к отцу.

Сэр Артур, ноги которого были закутаны во фланель, лежал, вытянувшись, на кушетке.

— Добро пожаловать, мистер Олдбок! — начал он. — Надеюсь, вы лучше меня перенесли неприятности вчерашнего вечера?

— Надо сказать, сэр Артур, что я подвергался им в гораздо меньшей степени. Я держался terra firma note 88 вы же вверили себя холодному ночному воздуху в самом буквальном смысле. Но такие приключения, как полет на крыльях ночного ветра или спуск в недра земли, подходят доблестному рыцарю больше, чем скромному сквайру. Какие новости с нашего подземного мыса Доброй Надежды? С terra incognita note 89 Глен Уидершинза?

— Пока ничего хорошего, — ответил баронет, быстро поворачиваясь, словно его кольнула подагра. — Но Дюстерзивель не отчаивается.

— Не отчаивается? — повторил за ним Олдбок. — А вот я, с его разрешения, отчаиваюсь. Когда я был в Эдинбурге, старый доктор X… н note 90 сказал мне, что, судя по образцам, которые я ему показал, мы едва ли найдем достаточно меди, чтобы сделать пару подколенных пряжек стоимостью в шесть пенсов. А я не вижу, чтобы образцы на столе внизу сильно отличались от прежних.

— Все же, я полагаю, ученый доктор не непогрешим?

— Нет. Но он один из наших лучших химиков. А этот ваш бродячий философ Дюстерзивель, сдается мне, принадлежит к тем описанным Кирхером ученым авантюристам, которые artem habent sine arte, partem sine parte, quorum medium est mentiri, vita eorum mendicatum ire note 91. Иначе говоря, мисс Уордор…

— Не надо переводить, — сказала мисс Уордор. — Я понимаю общий смысл, но надеюсь, что мистер Дюстерзивель окажется лицом, более достойным доверия.

— Я в этом очень сомневаюсь, — заметил антикварий, — и мы изрядно пострадаем, если не обнаружим этой проклятой жилы, которую он нам пророчит вот уже два года.

— Вы не так уж сильно заинтересованы в этом деле, мистер Олдбок, — сказал баронет.

— Слишком заинтересован, слишком, сэр Артур! И все-таки, ради моего прекрасного врага, я согласен был бы потерять все, лишь бы вы бросили эту затею.

Настало томительное молчание, так как сэр Артур был чересчур горд, чтобы признать крушение своих золотых грез, хотя и не мог скрыть от себя, что этим, вероятно, окончится его сомнительное предприятие.

— Я слышал, — наконец промолвил он, — что молодой джентльмен, чьей смелости и присутствию духа мы так обязаны, почтил меня визитом, и я крайне огорчен, что не могу принять его, да и вообще никого, кроме такого старого друга, как вы, мистер Олдбок.

Антикварий легким наклоном своей негнущейся спины поблагодарил за оказанное ему предпочтение.

— Вероятно, вы познакомились с молодым джентльменом в Эдинбурге?

Олдбок рассказал обо всех обстоятельствах их встречи и знакомстве.

— Значит, моя дочь раньше вас познакомилась с мистером Ловелом, — заметил баронет.

— Вот как! Я этого не знал, — отозвался Олдбок, несколько удивленный.

— Я встретила мистера Ловела, — слегка покраснев, сказала Изабелла, — когда гостила прошлой весной у моей тетки, миссис Уилмот.

— В Йоркшире? А каково было тогда его положение в обществе и чем он занимался? — спросил Олдбок. — Почему вы не узнали его, когда я вас знакомил?

Изабелла ответила на менее трудный вопрос, оставив другой без внимания.

— Он служил в армии, и, насколько мне известно, с честью. Он пользовался уважением и считался приятным и многообещающим молодым человеком.

— Простите! Если это так, — возразил антикварий, не склонный довольствоваться одним ответом на два разных вопроса, — почему же вы сразу не заговорили с ним, когда встретили его в моем доме? Я раньше не замечал в вас такой надменности, мисс Уордор!

— На это была причина, — с достоинством произнес сэр Артур. — Вам известны взгляды нашего дома — вы, вероятно, назовете их предрассудками — в отношении чистоты происхождения. Молодой человек, по-видимому, незаконнорожденный сын богатого землевладельца. Моя дочь не желала возобновлять знакомство, не узнав, одобрю ли я ее общение с ним.

— Если бы дело шло о его матери, а не о нем самом, — заметил с обычным едким сарказмом Олдбок, — я счел бы, что ваша сдержанность имеет вполне веское основание. Ах, бедняга! Так вот почему он казался таким рассеянным и смущенным, когда я объяснял ему, что косая полоса на щите под угловой башней означает внебрачное происхождение!

— Верно, — спокойно сказал баронет, — это щит «захватчика Малколма». Построенную им башню называют в память о нем башней Малколма, но чаще — башней Мистикота, что, по-моему, представляет собой искажение слова misbegot note 92. В латинской родословной он значится у нас как Milcolumbus Nothus note 93. А то, что он временно захватил нашу собственность и совершенно необоснованно пытался утвердить свою незаконную линию в поместье Нокуиннок, привело к таким семейным раздорам и несчастьям, что мы с еще большим ужасом и отвращением, перешедшими к нам от наших почтенных предков, стали смотреть на загрязнение крови и внебрачное происхождение.

— Я знаю эту историю, — сказал Олдбок, — и как раз излагал ее Ловелу вместе с мудрыми правилами и следствиями, к которым она привела ваше семейство. Бедный юноша! Наверно, это его очень задело. Я принял его рассеянность за неуважение к моим словам и был немного обижен. Оказывается, это было вызвано лишь излишней чувствительностью. Надеюсь, сэр Артур, вы не станете меньше ценить свою жизнь из-за того, что она была спасена таким лицом?

— Конечно, нет, и само это лицо — тоже, — сказал баронет. — Мой дом открыт для него, и за моим столом он желанный гость, как если бы у него была самая безупречная родословная.

— Что ж, я рад: он будет знать, где его накормят обедом, если это ему понадобится. Но что он может делать в здешних местах? Я должен расспросить его. И, если я увижу, что он нуждается в совете, и даже если не нуждается, — все равно я постараюсь дать ему самый лучший совет.

Высказав это щедрое обещание, антикварий простился с мисс Уордор и ее отцом, стремясь немедленно начать операции против мистера Ловела. Он кратко уведомил своего спутника, что мисс Уордор шлет ему привет и остается ухаживать за отцом, а затем взял его под руку и вывел из замка.

Нокуиннок все еще в значительной мере сохранял внешние атрибуты феодального замка. Там был подъемный мост, который теперь никогда не поднимался, и высохший ров, стенки которого поросли кустами, преимущественно вечнозеленых пород. Над ними высилось старинное здание, выстроенное частью на красноватой скале, круто спускавшейся к берегу моря, а частью — на каменистой почве близ зеленых откосов рва. Мы уже упоминали о деревьях аллеи; теперь же надо добавить, что вокруг высилось еще много других огромных деревьев, своим существованием словно опровергавших предрассудок, будто строевой лес нельзя выращивать близ океана. Конечно, опасаясь прилива, наши путники не рискнули идти домой песками. Поднявшись на небольшой пригорок, через который теперь лежал их путь, они остановились и оглянулись на замок. Здание бросало широкую тень на густую листву росших под ним кустов, в то время как окна фасада сверкали на солнце. Путники взирали на них с весьма различными чувствами. Ловел — с жадным пылом страсти, способной питаться самым малым, подобно хамелеону, живущему, как говорят, воздухом или содержащимися в нем невидимыми насекомыми, — старался сообразить, какое из многочисленных окон принадлежит комнате, украшенной в настоящую минуту присутствием мисс Уордор. Размышления же антиквария носили более меланхолический характер, о чем отчасти свидетельствовало его восклицание «Cito peritura! » note 94, когда он отвернулся, в последний раз взглянув на замок. Пробужденный от своих мечтаний, Ловел посмотрел на него, как бы спрашивая, что он подразумевает под такими зловещими словами. Старик покачал головой.

— Да, мой юный друг, — сказал он, — я очень опасалось, сердце мое разрывается от такой мысли, что этот древний род быстро идет навстречу крушению.

— Не может быть! — ответил Ловел. — Я совершенно поражен!

— Мы тщетно закаляем себя, чтобы переносить превратности нашего обманчивого мира с тем равнодушием, которого они заслуживают, — продолжал свою мысль антикварий. — Мы безуспешно стараемся быть неприступными и неуязвимыми существами, teres atque rotundus note 95, как сказано у поэта. Но та отрешенность от бед и горестей человеческой жизни, которую сулят нам философы-стоики, так же недостижима, как состояние мистического спокойствия и совершенства, к которому стремятся иные безумные фанатики.

— И не дай нам небо, чтобы стало иначе! — горячо воскликнул Ловел.

— Пусть философские рассуждения не иссушат и не очерствят наши чувства настолько, чтобы их не пробуждало ничто, кроме требований нашей выгоды! Как я не хотел бы, чтобы моя рука стала твердой, подобно рогу, только для того, чтобы я мог избежать случайных порезов или царапин, так я не пожелал бы достигнуть такого стоицизма, который сделал бы мое сердце похожим на кусок жернова.

Антикварий смотрел на своего юного друга с сожалением и сочувствием.

— Подождите, молодой человек, — пожав плечами, ответил он, — подождите, пока вашу ладью не потреплют штормы шестидесяти лет жестоких треволнений; к тому времени вы научитесь зарифлять паруса, чтобы ваше суденышко слушалось руля, или — на языке мира сего — вы встретите много несчастий, устранимых и неустранимых, которые потребуют достаточного упражнения ваших чувств, хотя бы вы вмешивались в чужую судьбу лишь тогда, когда этого нельзя избежать.

— Что ж, мистер Олдбок, может быть, это и так. Но пока я больше похож на вас в вашей практике, чем в вашей теории, ибо не могу не быть глубоко заинтересованным в судьбе семейства, которое мы только что покинули.

— И у вас есть к тому основания, — ответил Олдбок. — Сэр Артур за последнее время испытывает большие затруднения, и меня удивляет, что вы о них не слыхали. А тут еще нелепые и дорогостоящие работы, которые ведет для него этот бродяга-немец Дюстерзивель…

— Кажется, я видел этого субъекта, когда случайно зашел в Фейрпорте в кофейню: высокий, угрюмый, нескладный человек. Он с большей уверенностью, чем знанием, — так по крайней мере показалось мне в моем невежестве — распространялся на научные темы, чрезвычайно решительно излагал и отстаивал свои мнения и мешал научные термины со странным, мистическим жаргоном. Какой-то простоватый юнец шепнул мне, что это ясновидец и что он общается с потусторонним миром.

— Он самый, он самый! У него достаточно практических знаний, чтобы рассудительно говорить с ученым видом, когда он считает собеседника осведомленным человеком. И, сказать правду, это его свойство, в сочетании с несравненным нахальством, некоторое время оказывало на меня действие, когда я впервые с ним познакомился. Но с тех пор я убедился, что в обществе глупцов и женщин он выступает настоящим шарлатаном: болтает о магистерии, о симпатиях и антипатиях, о кабалистике, о магическом жезле и прочем вздоре, которым в более темное время розенкрейцеры обманывали людей и который, к нашему вечному стыду, в некоторой степени возродился в наш век. Мой друг Хевистерн встречал этого молодчика за границей и нечаянно обмолвился мне (ибо, надо вам сказать, он, прости его бог, верит во всю эту чепуху) о его истинной сущности. О, стань я халифом на один день, как почтенный Абу-Хасан, я бичами и скорпионами выгнал бы этих мошенников из страны. Своей мистической дребеденью они успешно совращают души несведущих и доверчивых людей, как если бы одуряли их мозги джином, и затем с легкостью обчищают их карманы. А теперь этот странствующий шут и подлец нанес последний удар, который довершит разорение древней и почтенной семьи!

— Но как же он мог вытянуть у сэра Артура такие значительные суммы?

— Право, не знаю. Сэр Артур — добрый и достойный джентльмен, но, как вы сами могли судить по тем бессвязным мыслям, которые он высказывал насчет языка пиктов, разумом он далеко не блещет. Поместье его — неотчуждаемое родовое владение — не может быть заложено, поэтому он всегда нуждается в деньгах. Обманщик посулил ему золотые горы, и нашлась одна английская компания, согласившаяся авансировать крупные суммы, боюсь — под поручительство сэра Артура. Несколько джентльменов — я, осел, тоже был в их числе — вступили в это предприятие, внеся каждый свой небольшой пай, а сам сэр Артур понес большие издержки. Нас завлекли видимостью серьезного подхода к делу и еще более благовидной ложью. Теперь же мы, как Джон Баньян, очнулись и видим, что все это был сон.

— Меня удивляет, что вы, мистер Олдбок, поощряли сэра Артура своим примером.

— Ах, — вздохнул Олдбок и нахмурил косматые седые брови, — иногда я сам дивлюсь своему поведению и стыжусь его. Дело было не в жажде наживы. Нет человека (конечно, осторожного), которого меньше интересовали бы деньги, чем меня, но мне думалось, что я могу рискнуть небольшой суммой. От меня ждут (хотя, право, я не вижу, почему), что я дам малую толику тому, кто избавит меня от этой фитюльки — моей племянницы Мэри Мак-Интайр. И, пожалуй, считают, что я должен еще помочь ее бездельнику братцу сделать карьеру в армии. В том и другом случае было бы весьма кстати, если бы вложенная сумма, скажем, утроилась. А кроме того, мне мерещилось, будто финикийцы в прежние времена ковали медь на этом самом месте. Хитрый негодяй Дюстерзивель нащупал мое слабое место и стал распускать (черт бы его побрал! ) странные слухи о будто бы найденных древних шахтах, о следах разработки руд, производимой совсем иными способами, чем в наше время. Короче говоря, я свалял дурака, вот и все. Мои убытки — пустяки. Но сэр Артур, насколько я знаю, запутался очень сильно. У меня сердце болит за него и за бедную молодую леди, которая должна разделять его несчастье.

Здесь разговор прервался, и о его продолжении мы сообщим в следующей главе.

ГЛАВА XIV

Коль веру дать меняющимся снам,

Сулят мне грезы радостную весть.

Властитель дум моих царит на троне.

И мнится — я вознесся над землей,

И голова полна веселых мыслей.

«Ромео и Джульетта»

Рассказ о неудачной затее сэра Артура увел Олдбока несколько в сторону от его намерения расспросить Ловела о цели его пребывания в Фейрпорте. Но теперь он решил приступить к этой теме.

— Мисс Уордор говорит, что уже раньше была знакома с вами, мистер Ловел.

— Я имел удовольствие, — ответил Ловел, — видеть ее у миссис Уилмот в Йоркшире.

— Вот как! Вы никогда не говорили мне об этом и не приветствовали ее как старую знакомую.

— Пока мы не встретились, я… я не знал, что это то самое лицо, — ответил в немалом замешательстве Ловел, — а тогда вежливость обязывала меня подождать, пока она узнает меня.

— Я понимаю вашу деликатность. Баронет — мелочный старый дурак, но, смею вас заверить, его дочь выше всяких бессмысленных церемоний и предрассудков. А теперь, после того как вы нашли здесь новый круг друзей, разрешите спросить, намерены ли вы покинуть Фейрпорт так же скоро, как предполагали.

— Я позволю себе ответить вам встречным вопросом: что вы думаете о снах? — отозвался Ловел.

— О снах, глупый юноша? Что же мне думать об этих обманчивых видениях, которые преподносит нам воображение, когда разум бросает вожжи? Не вижу разницы между ними и галлюцинациями безумия. И там и тут никем не управляемые лошади могут разнести коляску, только в одном случае возница пьян, а в другом он дремлет. Что говорит Марк Туллий? «Si insanorum visis fides non est habenda, cur credatur somnientium visis, quae multo etiam perturbatiora sunt, non intelligo» note 96.

— Да, сэр, но Цицерон также говорит нам, что тот, кто целый день проводит в метании дротика, должен иногда попадать в мишень и что, равным образом, среди туманных видений ночных снов некоторые могут оказаться созвучными грядущим событиям.

— Ну, это значит, что вы, по вашему собственному мудрому мнению, попали в мишень! Боже! Боже! Как этот мир склонен к безумию! Что ж, я на этот раз готов признать снотолкование за науку: я поверю в объяснение снов и скажу, что новый Даниил восстал, чтобы толковать их, если только вы докажете мне, что ваш сон подсказал вам осмотрительное поведение.

— Скажите же мне тогда, — ответил Ловел, — почему, когда я колебался, не отказаться ли мне от одного намерения, которое я, может быть, опрометчиво возымел, мне этой ночью приснился ваш предок и указал на девиз, призывавший меня к настойчивости? Как я мог подумать об этих словах, которых, насколько помню, я никогда не слыхал, словах на незнакомом языке, при переводе все же содержавших указание, так явно приложимое к моим обстоятельствам?

Антикварий расхохотался.

— Простите меня, юный друг, но так мы, глупые смертные, обманываем самих себя и готовы искать бог знает где источник побуждений, рождающихся в нашей собственной капризной воле. Мне кажется, я могу разобраться в причине вашего видения. Вчера после обеда вы были так поглощены своими думами, что не обращали особого внимания на спор между сэром Артуром и мной, пока между нами не разгорелись пререкания по поводу пиктов, окончившиеся так внезапно. Но я помню, что достал для сэра Артура книгу, напечатанную моим предком, и предложил баронету взглянуть на девиз. Ваши мысли витали далеко, но слух механически воспринял и удержал звуки, а ваша фантазия, по-видимому возбужденная легендой, которую рассказала Гризельда, внесла в ваш сон этот отрывок немецкого текста. Если же трезвый, бодрствующий разум хватается за столь пустячное обстоятельство для оправдания сомнительной линии поведения, так это просто один из тех трюков, к которым время от времени прибегают даже самые мудрые из нас, чтобы дать волю своим наклонностям за счет здравого смысла.

— Это правда, — сказал Ловел, сильно краснея. — Я думаю, вы правы, мистер Олдбок, и боюсь, что должен упасть в вашем мнении, раз я хоть на минуту придал значение такому пустяку. Но я метался среди противоречивых желаний и решений, а вы знаете, какой тонкой бечевкой можно буксировать судно, плавающее на волнах, хотя, когда оно вытащено на берег, его не сдвинуть и канатом.

— Верно, верно! — воскликнул антикварий. — Упасть в моем мнении? Нисколько! Таким вы еще больше мне нравитесь. Теперь каждый из нас может порассказать кое-что о другом, и мне уже не так стыдно, что я тогда так осрамился с этим проклятым преторием, хотя все еще убежден, что лагерь Агриколы должен был находиться где-то поблизости. А теперь, Ловел, будьте, милый друг, откровенны со мной. Почему вы оставили свою страну и ремесло ради праздного пребывания в таком месте, как Фейрпорт? Боюсь, из-за склонности к лени!

— Пожалуй, что так, — ответил Ловел, терпеливо перенося допрос, от которого ему неудобно было бы уклониться. — Но я так оторван от всего мира, у меня так мало друзей, которыми я бы интересовался и которые интересовались бы мною, что само одиночество уже доставляет мне независимость. Тот, чья счастливая или несчастливая судьба касается его одного, имеет полное право поступать сообразно своим желаниям.

— Простите, молодой человек, — сказал Олдбок, ласково кладя руку ему на плечо и круто останавливаясь. — Sufflamina note 97, потерпите немного, пожалуйста. Я буду исходить из того, что у вас нет друзей, с которыми вы могли бы делиться достигнутым и которые радовались бы вашим успехам в жизни, что нет людей, которым вы были бы обязаны в прошлом, или таких, которым вы могли бы оказать покровительство в будущем. Тем не менее вам надлежит идти вперед по стезе долга, ибо вы обязаны отчетом в своих действиях не только обществу, но и тому высшему существу, которое вы должны смиренно благодарить за то, что оно сделало вас членом этого общества и дало вам силы служить себе и другим.

— Но я не замечаю в себе таких сил, — уже несколько нетерпеливо отозвался Ловел. — От общества я не прошу ничего, лишь бы оно позволило мне идти моим жизненным путем, не толкая других, но и не разрешая другим толкать меня. Я никому ничего не должен, я располагаю средствами для совершенно независимого существования, а мои потребности так скромны, что эти средства, хотя они и ограниченны, покрывают их с избытком.

— Ну что ж, — промолвил Олдбок, сняв руку и готовясь вновь двинуться по дороге, — если вы такой философ, что довольствуетесь теми средствами, которыми располагаете, мне больше нечего сказать. Я не могу присваивать себе право давать вам советы. Вы достигли acme — вершины совершенства. Но каким образом Фейрпорт стал убежищем для такой философии самоотречения? Это похоже на то, как в старину последователь истинной религии нарочно поселялся среди всевозможных язычников Египта. В Фейрпорте нет человека, который не был бы преданным поклонником золотого тельца, нечестивого мамона. Даже я, друг мой, настолько заражен дурным соседством, что иногда сам испытываю желание стать идолопоклонником.

— Мое главное развлечение — литература, — ответил Ловел. — К тому же обстоятельства, которых я не могу касаться, побудили меня — по крайней мере на время — оставить военную службу. Я избрал Фейрпорт как место, где я могу предаваться своим занятиям, не подвергаясь соблазнам, обычным в более изысканном обществе.

— Так, так! — с глубокомысленным видом произнес Олдбок. — Я начинаю понимать, как вы истолковали для себя девиз моего предка. Вы кандидат в любимцы публики, хотя и не в том плане, как я раньше подозревал. Вы стремитесь блистать как писатель и надеетесь достигнуть этого трудом и настойчивостью?

Прижатый к стене любопытством старого джентльмена, Ловел решил, что лучше всего будет оставить его в заблуждении, в котором никто, кроме самого мистера Олдбока, не был виноват.

— Временами я бываю так глуп, — ответил он, — что лелею подобные надежды.

— Ах, бедняга! Ничего не может быть печальнее, если только вы, как это иногда случается с молодыми людьми, не вообразили себя влюбленным в какую-нибудь дрянную девчонку, что, как справедливо говорит Шекспир, значит спешить к смерти, бичеванию и повешению разом.

Он продолжал свои расспросы, причем иногда любезно брал на себя труд и отвечать на них. Увлекаясь археологическими разысканиями, добрейший джентльмен охотно строил теории на предпосылках, часто не дававших для этого надежного основания. И будучи, как, наверно, заметил читатель, достаточно самоуверен, он не терпел, чтобы его поправляли — как в области фактов, так и в области их оценки — даже лица, специально занимавшиеся вопросами, о которых он рассуждал. Поэтому он продолжал расписывать Ловелу его будущую литературную карьеру.

— С чего же вы думаете начать вашу писательскую деятельность? Впрочем, догадываюсь: поэзия, поэзия, нежная соблазнительница юности! Да, смущение в ваших глазах и жестах подтверждает это. А к какому виду поэзии вас влечет? Намерены ли вы воспарить на самые высоты Парнаса или порхать вокруг подножия этой горы?

— Я до сих пор пробовал перо лишь в нескольких лирических стихотворениях.

— Я так и предполагал: чистили перышки и порхали с ветки на ветку. Но, я уверен, вы готовитесь к более смелому полету. Заметьте, я отнюдь не рекомендую вам посвятить себя этому малоприбыльному занятию. Но вы говорите, что нисколько не зависите от переменчивых вкусов публики?

— Совершенно верно, — подтвердил Ловел.

— И что вы не намерены избрать более деятельный жизненный путь?

— Пока я решил так, — ответил молодой человек.

— В таком случае мне остается лишь предложить вам свой совет и помощь в выборе темы ваших работ. Я сам опубликовал два очерка в «Археологическом вестнике» и, таким образом, могу считать себя опытным автором. Одна работа — это критика хирновского издания Роберта Глостера, она была подписана «Исследователь». Вторая же, за подписью «Изыскатель», касалась одного места у Тацита. Могу упомянуть еще об одной статье в «Журнале для джентльменов», привлекшей в свое время немало внимания. Она была посвящена надписи Oelia Lelia. Подпись была «Эдип». Вы видите, я не новичок в делах сочинительства и владею его тайнами. Поэтому я не могу не понимать духа и интересов времени. Теперь я снова спрашиваю вас: с чего вы думаете начать?

— Я еще не думаю о печатании.

— Ну, это не годится! Во всех ваших начинаниях вы должны считаться с публикой, бояться ее. Давайте посмотрим… Сборник небольших стихотворений? .. Нет, такая поэзия обычно залеживается у книготорговца. Необходимо что-либо солидное и в то же время привлекательное. Только не романы или новомодные уродливые повести! Вы должны сразу прочно стать на ноги. Давайте посмотрим… Что вы думаете о настоящем эпическом произведении? О величественной исторической поэме в старом вкусе, плавно текущей на протяжении двенадцати или двадцати четырех песен? Сделаем так: я вам дам сюжет — пусть это будет битва между каледонцами и римлянами, «Каледониада», или пусть она называется «Отбитое вторжение». Такое заглавие подойдет к нынешнему вкусу и даст вам возможность включить кое-какие намеки на современность.

— Но вторжение Агриколы не было отбито!

— Не было. Но вы поэт и пользуетесь полной свободой. Вы так же мало связаны исторической правдой и правдоподобием, как сам Вергилий. Вы можете разбить римлян вопреки Тациту.

— И расположить лагерь Агриколы у Кема — забыл, как вы называете это место, — вопреки Эди Охилтри?

— «Ни слова более, коль любишь ты меня… » А все-таки, я полагаю, вы в обоих случаях, сами того не подозревая, могли бы оказаться совершенно правым наперекор тому историку и голубому плащу нищего.

— Прекрасный совет! Хорошо, я сделаю что могу. А вы не откажете мне в помощи по части сведений, касающихся местности.

— Ну, еще бы! Я напишу критические и исторические замечания к каждой песне и сам составлю общий план. Я не лишен поэтической жилки, мистер Ловел, только я никогда не мог писать стихи.

— Жаль, сэр, что вы не обладаете качеством, довольно существенным для занятий этим видом искусства.

— Существенным? Оно вовсе не существенно. Это чисто механическая часть работы. Человек может быть поэтом, не отмеривая спондеев и дактилей в подражание древним и не втискивая концов строк в рифмы, подобно тому как можно быть архитектором, не умея делать работу каменщика. Неужели вы думаете, что Палладий или Витрувий когда-либо таскали на лотке кирпичи?

— В таком случае у каждого стихотворения должно быть два автора: один — чтобы думать и намечать план, другой — чтобы его выполнять.

— Знаете, это было бы неплохо! Во всяком случае, проделаем опыт. Не скажу, чтобы я хотел выставлять свое имя перед публикой. Ну, а помощь ученого друга можно отметить в предисловии какой-нибудь пышной фразой, какая придет вам в голову. Я же совершенно чужд авторского тщеславия.

Ловела немало позабавило это заявление, плохо вязавшееся с той поспешностью, с какой его друг ухватился за возможность выступить перед читающей публикой, хотя бы и таким способом, при котором он как бы становился на запятки, вместо того чтобы сесть в карету. Антикварий же был бесконечно счастлив. Как многие люди, проводившие жизнь в безвестных литературных изысканиях, он питал тайную мечту блеснуть в печати. Но его порывы охлаждались приступами робости, боязнью критики и привычкой к лени и откладыванию в долгий ящик. «Однако, — мыслил он, — я могу, как второй Тевкр, выпускать стрелы из-за щита моего союзника. Если допустить, что он окажется не первоклассным поэтом, я нисколько не буду отвечать за его недостатки, а хорошие примечания могут в значительной мере уравновесить бледность текста. Но нет, он должен быть хорошим поэтом — у него истинно парнасская отрешенность: он редко отвечает на вопрос, пока его не повторят дважды; пьет кипящий чай, а ест, не замечая, что кладет в рот. Здесь налицо настоящий aestus note 98, или awen note 99 уэльсских бардов, divinus afflatus note 100, уносящее поэта за пределы подлунного мира. Его сновидения весьма характерны для «поэтического неистовства». Не забыть бы: пошлю сегодня Кексона посмотреть, чтобы наш гость задул на ночь свечу, — поэты и духовидцы бывают небрежны с огнем! » Обернувшись к спутнику, он возобновил разговор:

— Да, мой дорогой Ловел, вы получите исчерпывающие примечания. И я думаю, мы можем включить в «Дополнение» весь очерк о разбивке римских лагерей: это придаст работе большую ценность. Затем мы воскресим прекрасные старые формы, которые в наше время находятся в таком постыдном пренебрежении. Вы должны воззвать к музе, и, несомненно, она будет благосклонна к автору, который в отступнический век, подобно Абдиилу, блюдет верность древним формам поклонения. Затем нам нужно видение, в котором гений Каледонии явится Галгаку и покажет ему шествие подлинных шотландских монархов. А в примечаниях я нанесу удар Бойсу… Нет, этой темы мне не следует касаться теперь, когда сэру Артуру и без того предстоит много неприятностей. Но я уничтожу Оссиана, Макферсона и Мак-Криба.

— Однако нам надо подумать и о расходах по изданию книги, — сказал Ловел в надежде, что этот намек падет холодным дождем на рьяный пыл самозваного помощника.

— Расходы! — воскликнул мистер Олдбок, останавливаясь и машинально роясь в кармане. — Это верно… Я хотел бы что-нибудь сделать, но… А не издать ли книгу по подписке?

— Ни в коем случае! — ответил Ловел.

— Конечно, конечно! — охотно согласился антикварий. — Это несолидно. Но вот что я вам скажу: я знаю одного книготорговца, который считается с моим мнением, и мне кажется, что он рискнет бумагой и типографскими расходами. А я постараюсь продать для вас возможно больше экземпляров.

— Ну, я не корыстный автор, — с улыбкой сказал Ловел. — Я только не хочу потерпеть убытки.

— Тс, тс! Об этом мы позаботимся. Переложим все это на издателя. Я жажду, чтобы вы уже принялись за работу. Без сомнения, вы изберете белый стих? Он величественнее и больше подходит для исторической темы. И это существенно для вас, мой друг: мне кажется, что таким стихом писать легче.

За этим разговором они дошли до Монкбарнса, где антикварий получил выговор от сестры, которая, хотя и не была философом, ждала его у крыльца, чтобы прочесть ему лекцию.

— Послушай, Монкбарнс, кажется, и так все стоит ужасно дорого, а ты еще хочешь убить нас рыбой! Зачем ты даешь этой крикунье, тетке Маклбеккит, сколько взбредет ей на ум?

— Что ты, Гризл! — промолвил мудрец, несколько опешивший от неожиданной атаки. — Мне казалось, что я сделал очень удачную покупку.

— Удачная покупка, когда ты дал этой вымогательнице половину того, что она запросила! Если хочешь вмешиваться в женские дела и сам покупать рыбу, никогда не плати больше четверти. А у этой бабы еще хватило нахальства прийти сюда и потребовать рюмку бренди! Но мы с Дженни хорошо отделали ее!

— Право, — сказал Олдбок, лукаво взглянув на своего спутника, — мы должны возблагодарить судьбу за то, что были далеко и не слышали этой дискуссии. — Хорошо, хорошо, Гризл, один раз в жизни я был неправ. Ultra crepidam note 101., готов в этом честно признаться. Но к черту расходы! Как говорится, «от забот дохнет и кот». Съедим эту рыбу, сколько бы она ни стоила. А затем, Ловел, вы должны знать, что я еще потому так упрашивал вас остаться на день, что нынче нам будет уютнее, чем в другое время. Вчера у нас был торжественный прием, а я больше люблю следующий день. Мне нравятся analecta note 102, или, как я назвал бы их, остатки предшествовавшей трапезы, которые в таких случаях появляются на столе. А вот как раз и Дженни идет звонить к обеду!

ГЛАВА XV

Доставить мигом это письмо!

Скорей, скорей, скорей!

Эй, раб, в седло! Гони во весь дух!

Скачи, скачи, скачи!

Старинная надпись на важных письмах

Предоставив мистеру Олдбоку и его другу наслаждаться столь дорого доставшейся им рыбой, перенесем читателя, с его разрешения, в маленькую гостиную позади конторы фейрпортского почтмейстера, где его жена, за отсутствием его самого, сортировала для разноски письма, доставленные эдинбургской почтой. Эту пору дня кумушки в провинциальных городах находят наиболее удобной для посещения содержателя или содержательницы почты, чтобы по наружному виду конвертов, а иногда (если это не клевета) и по тому, что содержится внутри, собирать для своего развлечения отрывочные сведения или строить догадки о переписке и делах своих ближних. Как раз две такие особы женского пола в настоящую минуту помогали или мешали миссис Мейлсеттер в исполнении ее служебных обязанностей.

— Господи помилуй, — сказала жена мясника. — Здесь десять, одиннадцать, двенадцать писем для Теннента и Компании. Эти люди делают больше дел, чем весь остальной город, вместе взятый!

— Погляди-ка, соседка, — подхватила булочница. — Два из них сложены как-то странно пополам и заклеены по краю. Наверно, в них опротестованные векселя!

— А нет ли письмеца для Дженни Кексон? — спросила властительница бифштексов и потрохов. — Лейтенант уж три недели как уехал.

— Во вторник на прошлой неделе было письмо, — сообщила почтмейстерша.

— Письмо с корабля? — осведомилась Форнарина.

— Совершенно верно.

— Ну, значит, от лейтенанта, — заметила повелительница кренделей с некоторым разочарованием. — Я думала, с глаз долой — из сердца вон.

— А вот, оказывается, еще одно! — объявила миссис Мейлсеттер. — С корабля, почтовый штемпель — Сандерленд.

Все бросились вперед, чтобы схватить письмо.

— Нет, нет, уважаемые! — остановила их миссис Мейлсеттер. — Я уже имела из-за вас неприятности. Вы знаете, что мой муж получил большой нагоняй от секретаря в Эдинбурге из-за жалобы насчет письма для Эйли Биссет, которое вы, миссис Шорткейк, вскрыли?

— Я вскрыла? — возмутилась жена главного булочника Фейрпорта. — Вы отлично знаете, сударыня, что оно само вскрылось у меня в руке. Чем я виновата? Людям следует брать лучший воск, чтобы запечатывать письма.

— Что ж, и это верно, — сказала миссис Мейлсеттер, державшая мелочную лавочку. — У нас как раз получен воск, который я по совести могу рекомендовать, если он нужен кому-нибудь из ваших знакомых. Но вся беда в том, что мы потеряем место, если поступит еще хоть одна подобная жалоба.

— Вздор, милая! Мэр все уладит.

— Ну нет! Я не верю ни мэру, ни олдерменам, — сказала начальница почты. — Но я готова оказать вам любезность, и потом мы ведь добрые соседи. Можете рассматривать письма снаружи. Видите, здесь на печати якорь. Наверно, лейтенант оттиснул его своей пуговицей!

— Покажите, покажите! — заинтересовались жены главного мясника и главного булочника.

Они набросились на предполагаемое любовное послание, как «вещие сестры» в «Макбете» на палец кормчего, с таким же неистовым любопытством и едва ли с меньшей злобой. Миссис Хьюкбейн была высокого роста. Она поднесла письмо к глазам и повернулась с ним к окну. Миссис Шорткейк, маленькая и коренастая, приподнялась на цыпочки, чтобы принять участие в обследовании.

— Это от него! — объявила жена мясника. — Вот тут в углу я разобрала подпись «Ричард Тэфрил», и строчки идут от края до края.

— Держите письмо пониже, соседка! — воскликнула миссис Шорткейк значительно громче того осторожного шепота, которого требовала их забава. — Держите пониже! Вы думаете, только вы умеете разбирать почерк?

— Тише, тише, вы обе, ради бога! — зашипела на них миссис Мейлсеттер. — Кто-то вошел в лавку. Займись покупателем, Бэби! — добавила она вслух.

Снаружи донесся пронзительный голос Бэби:

— Это всего лишь Дженни Кексон, мэм! Она зашла узнать, нет ли ей письма.

— Скажи ей, — отозвалась усердная почтарша, подмигивая товаркам, — пусть зайдет завтра утром, в десять; тогда я ей скажу. Мы еще не успели разобрать почту. Чего ей так приспичило? Можно подумать, что ее письма важнее тех, что пришли для первых торговых людей в городе.

Бедной Дженни, девушке необыкновенной красоты и скромности, ничего не оставалось, как запахнуть плащ, чтобы скрыть вздох разочарования, и покорно возвратиться домой, а потом еще одну ночь терпеть сердечную боль, вызванную несбывшейся надеждой.

— Тут что-то говорится про иголку и полюс или, может, полосы, — сообщила миссис Шорткейк, которой ее более высокая соперница по сплетням наконец дала поглядеть на предмет их любопытства.

— Ах, какой стыд, — возмутилась миссис Хьюкбейн, — издеваться над бедной глупой козочкой, после того как он так долго за ней волочился и, наверно, получил от нее все, что хотел!

— Ну, в этом-то нечего сомневаться! — эхом отозвалась миссис Шорткейк. — Но корить ее тем, что у нее отец цирюльник и вывеска над дверями у него полосатая, как это ему полагается, а она сама простая швейка! Тьфу, какой стыд!

— Тише, тише, сударыни мои! — остановила их миссис Мейлсеттер. — Вы начисто промахнулись. Это — из матросской песенки. Я сама слышала, как он ее пел: там говорится, что он верен девушке, как магнитная игла — полюсу.

— Ладно, ладно! Я очень рада, если это так, — промолвила милосердная миссис Хьюкбейн. — Но все равно девушке ее положения непристойно вести переписку с офицером короля.

— Против этого не спорю, — сказала миссис Мейлсеттер. — Но от любовных писем почте большой доход. Поглядите-ка, здесь несколько писем сэру Артуру Уордору, и почти все заклеены облатками, а не воском. Помяните мое слово, ему недолго до разорения!

— Конечно. Это деловые письма, а не от его знатных друзей со всякими там гербами на печатях, — заметила миссис Хьюкбейн. — Придет конец его чванству. Он уже год увиливает и не платит по счету моему мужу, а ведь тот гильдейский староста!

— И моему задолжал за полгода, — подхватила миссис Шорткейн. — Этот баронет подгорел, как хлебная корка.

— Тут, кажется, письмо, — прервала их рачительная содержательница почты, — от его сына капитана, потому что на печати такой же герб, как на нокуиннокской коляске. Наверно, он едет домой посмотреть, что можно спасти от огня.

Покончив с баронетом, они взялись за эсквайра.

— Вот два письма для Монкбарнса — на этот раз от каких-то его ученых друзей. Посмотрите, как густо они исписаны до самой печати, чтобы не оплачивать двойного веса. Как это похоже на самого Монкбарнса! Когда ему надо что-нибудь отправлять, в пакете всегда полная унция: зернышко аниса — и то перетянуло бы; но излишка веса, даже самого малого, не бывает. Я давно бы вылетела в трубу, если б стала так отвешивать моим покупателям перец, и серу, и прочие сласти.

— Изрядный скряга этот монкбарнсский лэрд, — сказала миссис Хьюкбейн. — Когда ему требуется немного грудинки августовского барашка, он поднимает столько шума, словно покупает филейную часть целого быка. Угостите нас еще рюмочкой коричневой (вероятно, она хотела сказать «коричной») воды, миссис Мейлсеттер, милочка! Эх, подружки, если б вы знали его брата, как я его знала! Сколько раз он, бывало, шмыгал ко мне с парой диких уток в ягдташе, когда мой первый муж уезжал в Фолкерк на ярмарку… Да, да, не будем теперь об этом говорить!

— Я не скажу про Монкбарнса ничего худого, — заметила миссис Шорткейк. — Правда, брат его не приносил мне диких уток, но он сам — человек порядочный, честный. Мы поставляем им хлеб, и он рассчитывается с нами каждую неделю. Только он очень разъярился, когда мы послали ему выписку из книги вместо бирок (Палки с зарубками, в старое время обычно служившие пекарям для расчетов с покупателями. Каждая семья имела свою бирку, и за каждый доставленный каравай хлеба на палке делалась зарубка. Пристрастие к ним антиквария могло быть вызвано тем, что аналогичный способ проверки применялся в отчетах казначейства. Во времена Прайора английские булочники рассчитывались таким же способом.). Он сказал, что бирки — настоящий старинный способ расчета между продавцами и покупателями. И это, конечно, верно.

Глядите — пекаря жена.

Меж двух корзин идет она,

Колыша счетные лучинки,

Уложенные в серединке.note 103

— А вот поглядите сюда, соседки, — прервала их миссис Мейлсеттер.

— Тут есть на что полюбоваться! Вы бы, верно, немало дали, чтобы узнать, что там внутри! Это совсем не то, к чему мы привыкли. Видали вы подобное: «Уильяму Ловелу, эсквайру, проживающему у миссис Хедоуэй, Хай-стрит, Фейрпорт, близ Эдинбурга». Это всего лишь второе письмо, полученное здесь для него.

— Ради бога, дайте взглянуть! Ради бога, дайте взглянуть! Это ведь тот самый, о ком в городе никто толком не знает. Такой красивый молодой человек! Дайте посмотреть… дайте посмотреть! — восклицали обе достойные дочери праматери Евы.

— Ну нет! — прикрикнула на них миссис Мейлсеттер. — Прошу вас, станьте подальше! Это вам не четырехпенсовое письмишко, за которое мы можем ответить перед начальством из своего кармана, если что-нибудь случится. За него уплачено двадцать пять шиллингов, и приложено распоряжение секретаря переслать с нарочным адресату, если его не окажется дома. Так что, прошу, держитесь подальше! С этой штукой шутить не приходится.

— Дайте же поглядеть хоть снаружи!

Однако при осмотре они не обнаружили ничего, кроме различных свойств, которые философы приписывают материи: длины, ширины, толщины и веса. Конверт был сделан из прочной толстой бумаги, непроницаемой для любопытных глаз кумушек, которые пялили их так, что они чуть не выскакивали из орбит. Печать представляла собой глубокий и четкий оттиск какого-то герба, и с ней ничего нельзя было поделать.

— Вот беда, — сказала миссис Шорткейк, взвешивая письмо в руке и, несомненно, надеясь, что воск — увы, слишком хороший! — размягчится и растает. — Мне так хочется узнать, что здесь написано! Этот Ловел строит из себя самого загадочного человека, какой когда-либо ходил по мостовой Фейрпорта.

— Ладно, ладно, подружки! — сказала почтмейстерша. — Мы с вами посидим и поболтаем об этом. Бэби, принеси-ка кипятку для чая. Я очень обязана вам за печенье, миссис Шорткейк. Мы запрем лавку, кликнем Бэби и поиграем в картишки, а потом придет домой хозяин, и тогда мы отведаем превосходной телячьей печенки, которую вы так любезно прислали мне, миссис Хьюкбейн.

— Разве вы не хотите прежде всего отправить письмо мистеру Ловелу? — спросила миссис Хьюкбейн.

— Надо бы! Да вот не знаю, с кем отправить, пока муж не вернулся домой. Старый Кексон сказал мне, что мистер Ловел на весь день остался в Монкбарнсе. У него сделался сильный жар после того, как он вытащил лэрда и сэра Артура из воды.

— Старые дураки! — сказала миссис Шорткейк. — Чего это им понадобилось купаться в такую ночь, как вчера.

— А мне говорили, что их спас старый Эди, — вставила миссис Хьюкбейн. — Эди Охилтри Голубой Плащ, вы его знаете. Он вытащил всех троих из старого пруда. Они упали туда из-за Монкбарнса: он хотел показать им какие-то постройки прежних монахов.

— Бросьте, милая, это чепуха! — вмешалась почтмейстерша. — Я все расскажу вам, как мне передал Кексон. Сэр Артур, и мисс Уордор, и мистер Ловел — все трое — обедали в Монкбарнсе…

— Послушайте, миссис Мейлсеттер, — снова перебила ее миссис Хьюкбейк. — Неужели вы не отошлете это письмо с нарочным? Возьмите у нас пони. Наш работник ведь уже не раз выполнял поручения для почты. А сегодня пони не сделал и тридцати миль. Когда я выходила из дома, Джок как раз чистил его.

— Нет, миссис Хьюкбейн, — возразила начальница почты. — Вы знаете, мой муж любит сам ездить нарочным. Мы должны сами бросать корм нашим чайкам! Каждый раз, как он сядет на свою кобылу, это полгинеи в руки. А он скоро будет дома. Впрочем, не все ли равно, получит джентльмен письмо нынче вечером или завтра с самого утра?

— Вся разница в том, — ответила миссис Хьюкбейн, — что мистер Ловел окажется в городе раньше, чем выедет ваш нарочный. И что вы заработаете тогда, милая? Но вы, конечно, лучше знаете, как вам быть.

— Хорошо, хорошо, миссис Хьюкбейн, — заторопилась миссис Мейлсеттер, несколько расстроенная и даже изменившаяся в лице. — Мы должны быть добрыми соседями, и, как говорится, живи и давай жить другим. Раз уж я была такой дурой и показала вам распоряжение секретаря, его, конечно, нужно выполнить. Но я обойдусь без вашего работника, очень вам благодарна, я пошлю своего мальчугана Дэви на вашем пони. Это даст, понимаете, ровно по пять шиллингов и три пенса каждой из нас.

— Дэви! Господи помилуй, ребенку ведь еще нет и десяти лет. И, по правде сказать, наш пони немного норовист, в дороге с ним прямо беда. Только наш Джок может справиться с ним.

— Очень жаль, — мрачно ответила почтмейстерша. — Я вижу, придется подождать, пока не вернется хозяин. Я не хочу отвечать за то, что доверила письмо такому парню, как Джок. Наш Дэви как-никак все-таки свой на почте!

— Отлично, отлично, миссис Мейлсеттер, я вижу, куда вы гнете. Но если вы рискуете ребенком, я рискну лошадью.

Были даны соответствующие распоряжения. Недовольный пони был поднят со своего соломенного ложа, взнуздан и оседлан. Дэви, с кожаной почтовой сумкой через плечо, взгромоздился в седло со слезами на глазах и с прутом в руке. Добродушный Джок вывел животное из города и там, хлопнув бичом и прикрикнув на пони привычным для того голосом, заставил его двинуться по дороге в Монкбарнс.

Между тем кумушки, как сивиллы, заглянувшие в свои книги, привели в порядок и согласовали добытые в этот вечер сведения, которые на следующее утро в тысяче вариантов бесчисленными каналами растеклись по всему Фейрпорту. Основанные на догадках и предположениях кумушек, слухи эти были многочисленны, странны и противоречивы. Говорили, будто Теннент и К° обанкротились и все их векселя вернулись опротестованными. В то же время утверждали, что они получили большой заказ от правительства и письма от самых видных купцов Глазго с предложениями войти к ним в долю с доплатой. По одним сведениям, лейтенант Тэфрил признался, что состоит в тайном браке с Дженни Кексон, а по другим — он прислал письмо, где упрекал ее за низкое происхождение, а также за необразованность и навсегда прощался с ней. Повсюду шептали, что дела сэра Артура непоправимо запутались, и если люди благоразумные в этом сомневались, то лишь потому, что слух был прослежен до конторы миссис Мейлсеттер, то есть до источника, более известного неисчерпаемостью новостей, чем их достоверностью. Но все сходились на том, что из канцелярии министра прибыл пакет на имя мистера Ловела, доставленный прямо из главного штаба в Эдинбурге ординарцем-драгуном, который проскакал через Фейрпорт, остановившись лишь затем, чтобы спросить дорогу в Монкбарнс. Причину прибытия такого чрезвычайного гонца к столь мирному и одинокому человеку объясняли различно. Некоторые уверяли, что Ловел — знатный эмигрант, призванный стать во главе восстания, вспыхнувшего в Вандее, другие — что он шпион, еще иные — что он генерал, неофициально осматривающий берега, и даже — что он путешествующий инкогнито принц крови.

Между тем доставка вызвавшего столько догадок пакета его законному адресату сопровождалась опасностями и происходила с задержками. Гонца, Дэви Мейлсеттера, чрезвычайно мало похожего на лихого драгуна, пони нес в сторону Монкбарнса лишь до тех пор, пока в его памяти сохранялись щелканье хлыста, которым его обычно наказывали, и крики подручного мясника. Но чувствуя, как Дэви, чьи короткие ноги не могли удержать мальчика в равновесии, ерзал взад и вперед по его спине, пони начал пренебрегать выполнением данных ему указаний. Во-первых, он сбавил ход до ровного шага. Это еще не вызвало ссоры между ним и всадником, который давно уже неважно чувствовал себя от быстрого движения и теперь воспользовался более медленным аллюром, чтобы погрызть имбирный пряник, который сунула ему в руку мать, пытаясь примирить юного эмиссара почтовой конторы с возложенной на него задачей. Вскоре коварный пони заметил ослабление дисциплины и, тряхнув головой, вырвал поводья из рук Дэви, после чего спокойно начал щипать траву по краю тропинки. Ошеломленный этими признаками своеволия и бунта, Дэви, равно боясь оставаться в седле и свалиться с него, поднял громкий плач. Услышав над головой эти звуки, пони, по-видимому, решил, что лучше ему самому и Дэви вернуться туда, откуда они явились, и начал отступление к Фейрпорту. Но так как почти всякое отступление кончается беспорядочным бегством, лошадка, испуганная болтавшимися поводьями, которые били ее по передним ногам, и воплями мальчика, а также чуя впереди дом, затрусила такой рысью, что, если бы Дэви удержался в седле (а это было крайне сомнительно), он скоро увидел бы перед собой ворота конюшни Хьюкбейнов. Но вдруг на повороте дороги подоспела помощь в лице старого Эди Охилтри, который завладел поводьями и прервал дальнейший бег пони.

— Кто ты такой, паренек? И разве так ездят?

— Я ничего не могу поделать! А зовут меня маленький Дэви.

— Куда же ты едешь?

— Я еду в Монкбарнс с письмом.

— Вот тебе на! Эта дорога вовсе не в Монкбарнс.

Но на все попытки разубедить его Дэви отвечал только вздохами и слезами.

Старого Эди нетрудно было растрогать, когда дело касалось детей. «Я шел в другую сторону, — подумал он. — Но тем и хороша моя жизнь, что мне все пути годны. В Монкбарнсе мне всегда дадут ночлег. Поплетусь туда с малышом. Бедняжка расшибется насмерть, если никто не поведет пони».

— Ты говоришь, у тебя письмо, сынок? А ну-ка, покажи!

— Я никому не покажу письма, — всхлипывая, сказал мальчик, — пока не отдам его мистеру Ловелу. Потому что я верный слуга почтовой конторы, и если б не пони…

— Верно, малыш! — заметил Охилтри, поворачивая голову строптивого пони в сторону Монкбарнса. — Вдвоем мы с ним управимся, если он не будет очень беситься.

Пригласив Ловела после обеда прогуляться на вершину Кинпрунз, антикварий, успевший уже примириться с перенесенным здесь унижением, распространялся теперь на темы, подсказанные ему окружающим ландшафтом, и описывал лагерь Агриколы в час рассвета. Он издали завидел нищего и его протеже.

— Что за черт! Никак это старый Эди собственной персоной!

Нищий объяснил, в чем дело, и Дэви, который настаивал на буквальном выполнении своего поручения и передаче письма непременно в Монкбарнсе, с трудом уговорили вручить пакет его законному владельцу, хотя тот и оказался на милю ближе указанного места.

— Но мама сказала, чтобы я обязательно получил двадцать пять шиллингов почтовых сборов, а потом еще десять шиллингов и шесть пенсов за особую доставку. Вот бумага.

— Посмотрим, посмотрим! — сказал Олдбок, надевая очки и рассматривая измятую выписку из тарифов, на которую ссылался Дэви.

— «Доставка: человек с конем, один день, — не свыше десяти шиллингов и шести пенсов». Один день? Да тут и одного часа нет! Человек с конем? Да тут мартышка верхом на драной кошке!

— Папа должен был поехать сам на большой рыжей кобыле, — возразил Дэви, — и вам пришлось бы ждать до завтрашнего вечера.

— Двадцать четыре часа после получения письма почтовой конторой! Ах ты, бесенок! Неужели ты так рано познал искусство надувательства?

— Полноте, Монкбарнс, к чему смеяться над ребенком, — сказал нищий. — Мясник-то мог потерять свою скотинку, а женщина — малыша. И потом десять шиллингов и шесть пенсов не так уж много. Вы так не спорили с Джонни Хови, когда…

Гость антиквария, сидевший на месте предполагаемого претория, пробежал глазами содержание письма и положил конец пререканиям, уплатив Дэви требуемую сумму. Ловел был взволнован. Он повернулся к мистеру Олдбоку и сообщил, что, к сожалению, не может возвратиться с ним в Монкбарнс и провести там вечер.

— Я должен немедленно отправиться в Фейрпорт и, может быть, сейчас же уехать оттуда. Никогда не забуду, мистер Олдбок, вашего радушия.

— Надеюсь, вести не плохие? — спросил антикварий.

— Весьма смешанного свойства, — ответил его друг. — Прощайте! В счастье или в несчастье, я никогда не забуду вашего внимания.

— Нет, нет, постойте минутку! Если… если (с трудом вытянул из себя антикварий)… у вас денежные затруднения, у меня найдутся пятьдесят… или сто гиней, которые я мог бы вам предоставить до Троицы… или любого удобного вам срока.

— Очень вам обязан, мистер Олдбок, но деньгами я вполне обеспечен, — ответил его таинственный молодой друг. — Извините меня. Сейчас я никак не могу продолжать нашу беседу. Я вам напишу или повидаюсь с вами, прежде чем покинуть Фейрпорт — в том случае, если окажется, что я должен уехать.

С этими словами он горячо пожал руку антиквария, повернулся и без долгих разговоров быстро зашагал к городу.

— Очень странно! — сказал Олдбок. — Этого юношу окружает какая-то тайна, в которую я не могу проникнуть. Но я никак не могу думать о нем дурно. Надо пойти домой и потушить камин в Зеленой комнате, потому что никто из женщин не рискнет пойти туда после сумерек.

— А как я доберусь домой? — захныкал бедный нарочный.

— Вечер славный, — сказал Голубой Плащ, глядя на небо. — Пожалуй, я пойду назад в город и присмотрю за малышом.

— Очень хорошо, очень хорошо, Эди! — И, порывшись немалое время в своем обширном жилетном кармане, антикварий добавил: — Вот тебе шесть пенсов на табачок!

ГЛАВА XVI

Я очарован беседой этого плута. Пусть меня повесят, если мошенник не подлил мне зелья, чтобы я полюбил его. Иначе быть не может: я выпил зелья!

«Генрих IV», ч. 2

Две недели антикварий настойчиво справлялся у всезнающего Кексона, не слыхал ли тот чего-нибудь о мистере Ловеле, и каждый раз Кексон неизменно отвечал, что «в городе ничего о нем не известно, если не считать того, что он еще раза два получил толстенные письма с юга; на улицах его совсем не было видно».

— А как он живет, Кексон?

— Что ж, миссис Хедоуэй готовит ему бифштекс, или баранью котлетку, или там суп с курицей — то, что сама любит, и он кушает в маленькой красной гостиной, рядом со своей спальней. И она никак не может допытаться, что он любит больше, а что — меньше. По утрам она подает ему чай, и он честно рассчитывается с ней каждую неделю.

— Неужели он никогда не выходит?

— Совсем перестал выходить. Сидит весь день у себя в комнате и читает или пишет. Написал кучу писем, а в почтовую контору не сдает, хотя миссис Хедоуэй бралась снести их сама. Вместо того он отправляет их потихоньку шерифу, и миссис Мейлсеттер думает, что шериф отсылает их с грумом на почту в Тэннонбург. Я думаю, может, он опасается, что в Фейрпорте заглядывают в его письма. И он прав, потому что моя бедняжка Дженни…

— Ладно, ладно, не донимай меня своими женщинами, Кексон! А вот насчет этого бедного юноши: он ничего не пишет, кроме писем?

— Ну, как же! .. Хедоуэй говорит — целые листы всякой всячины. Ей очень хочется уговорить его выйти погулять. В последнее время, говорит она, он и выглядит плохо и совсем аппетит потерял. Но он не желает даже за порог ступить. А раньше-то всегда так много гулял!

— Это скверно. Я, кажется, догадываюсь, чем он занят, но не следует ему так изводить себя работой. Сегодня же пойду повидать его. Он, несомненно, с головой погрузился в «Каледониаду»!

Приняв это мужественное решение, мистер Олдбок надел в поход башмаки на толстой подошве и вооружился тростью с золотым набалдашником, бормоча себе под нос слова Фальстафа, избранные эпиграфом к этой главе. Антиквария самого удивляло, насколько он привязался к этому молодому человеку. Впрочем, загадка разрешалась легко. У Ловела было много привлекательных качеств, но сердце антиквария он покорил тем, что почти всегда был отличным слушателем.

Прогулка в Фейрпорт с некоторого времени стала для мистера Олдбока своего рода приключением, в которое он пускался не часто. Он терпеть не мог обмениваться приветствиями со знакомыми на рыночной площади. На улицах ему обычно встречались праздные люди, донимавшие его расспросами о текущих новостях или о каких-нибудь деловых мелочах. Так и на этот раз, не успел он вступить на улицы города, как услышал:

— Доброго утра, мистер Олдбок! Как приятно вас видеть! Что вы думаете о новостях в сегодняшнем номере «Солнца»? Говорят, что французы попробуют сделать высадку не позже, чем через две недели.

— Дай бог, чтобы она была уже позади и чтобы я больше не слышал о ней!

— Монкбарнс, ваша милость, — остановил его владелец цветочного магазина, — надеюсь, я угодил вам посланными растениями? Не хотите ли цветов прямо из Голландии или, — понизив голос, добавил он, — бочонок-другой кельнской водки? Вчера прибыл один из наших бригов.

— Спасибо, спасибо, сейчас не требуется, мистер Крэбтри, — сказал антикварий и решительно двинулся вперед.

— Мистер Олдбок, — обратился к нему городской писец, особа более значительная; он даже загородил дорогу старому джентльмену и попытался остановить его. — Мэр, узнав, что вы здесь, просит вас ни в коем случае не покидать города, не повидавшись с ним. Он хочет поговорить с вами о прокладке водопровода от Фейруэлского источника через ваши владения.

— Еще чего! Непременно надо разорить и разворотить именно мою землю? Я не согласен, так и скажите мэру!

— А еще мэр и совет, — продолжал писец, не обращая внимания на полученную отповедь, — постановили передать вам, согласно вашему желанию, старые каменные плиты, что у часовни Донагильды.

— А? Что? .. Вот это другое дело! .. Ну что ж, ладно, я зайду к мэру, и мы с ним потолкуем.

— Но вы должны договориться обо всем сразу, Монкбарнс, если хотите, чтобы плиты достались вам. Гильдейский староста Херлиуолс считает, что эти плиты хорошо было бы поместить на фасаде нового здания ратуши: две плиты с фигурами, сидящими по-турецки, которые мальчишки прозвали Робином и Бобином, — по одной у каждого дверного косяка, а ту, которую они прозвали Эйли Дейли, — над дверью. Староста говорит, что мы проявим хороший вкус и что это будет в стиле современной готики.

— О боже, избавь меня от этого поколения готов! — воскликнул антикварий. — Фигуры тамплиеров по бокам греческого портика и мадонна вверху! О, crimini! .. note 104 Так вот, скажите мэру, что я возьму эти плиты и что мы не будем ссориться из-за водопровода. Как удачно вышло, что я сегодня пришел сюда!

Они расстались, довольные друг другом. Но у коварного писца было больше оснований восхищаться собственной ловкостью, потому что мысль обменять скульптурные плиты (которые совет решил убрать, так как они мешали пешеходам, выступая на три фута поперек тротуара) на разрешение провести воду через поместье Монкбарнса возникла у него по мгновенному наитию.

Задерживаемый столь разнообразными делами, Монкбарнс (как его обычно называли в этих местах) наконец добрался до дома миссис Хедоуэй. Почтенная женщина была вдовой фейрпортского священника, чья преждевременная смерть оставила ее в очень стесненных обстоятельствах, как это часто случается со вдовами шотландского духовенства. Занимаемый ею дом и мебель, которой она владела, позволили ей сдавать часть комнат, а так как Ловел был жильцом спокойным, выгодным, вел правильный образ жизни и разговаривал с миссис Хедоуэй о хозяйственных делах всегда мягко и вежливо, эта немолодая особа, вероятно, не слишком привыкшая к такому приветливому обращению, очень привязалась к жильцу и старалась оказать ему всяческое внимание. Приготовить какое-нибудь блюдо немного лучше обычного «на ужин бедному молодому джентльмену», похлопотать перед теми, кто вспоминал добром ее мужа (или к ней самой относился хорошо), чтобы раздобыть овощи, когда их было мало, или что-нибудь иное, что, по ее простодушному мнению, могло бы раздразнить аппетит ее жильца, — такие усилия доставляли ей удовольствие, хотя она старательно скрывала это от предмета своих забот. Она делала все это тайно не потому, что хотела избегнуть насмешек тех, кто мог предположить, что смуглое удлиненное лицо с темными глазами, хотя бы и принадлежащее сорокапятилетней женщине и обрамленное туго стянутым вдовьим чепцом, могло все еще притязать на победы. Сказать по правде, поскольку такое нелепое подозрение никогда не закрадывалось в ее собственную голову, она не могла и ожидать, что оно зародится в чьей-либо другой. Свое внимание она скрывала только из деликатности. Она сомневалась в том, чтобы мистер Ловел свободно располагал средствами, и считала, что ему было бы крайне мучительно оставить какие-либо ее услуги без оплаты. Теперь она открыла дверь мистеру Олдбоку и была так удивлена, увидев его, что слезы, которые она не могла сдержать, выступили у нее на глазах.

— Я рада видеть вас, сэр! Я очень рада вас видеть! Мой бедный джентльмен, кажется, совсем плох. И подумайте, мистер Олдбок, он не желает звать ни доктора, ни священника, ни нотариуса. Представьте себе, что будет, если, как говаривал мой бедный мистер Хедоуэй, человек умрет, не получив совета от всех трех факультетов!

— Без них гораздо лучше, — проворчал старый циник. — Замечу вам, миссис Хедоуэй, что ведь духовенство живет нашими грехами, медицинское сословие — нашими недугами, а законники — нашими несчастьями.

— Ах, Монкбарнс, неужто я слышу такое от вас! .. Но не хотите ли подняться по лестнице и взглянуть на бедного молодого человека? Ох, милые мои, такой молодой и добрый, а вот с каждым днем ест все меньше и меньше. Сейчас он уже почти ни до чего не дотрагивается, разве что для виду поковыряет немножко в тарелке. Щеки у него совсем запали и что ни день, то бледнее. От этого он сейчас выглядит не моложе меня, хотя я гожусь ему в матери… ну, правда, не совсем, но все-таки около того.

— Почему он не бывает на свежем воздухе? — спросил Олдбок.

— Кажется, мы уговорили его выезжать на прогулки; по крайней мере он купил лошадь у барышника Джибби Голайтли. Джибби говорил нашей служанке, что мистер Ловел хорошо разбирается в лошадях: Джибби предложил ему одну, вроде бы подходящую для человека книжного, но мистер Ловел и смотреть на нее не стал, а выбрал такого скакуна, что арабскому королю под стать. Его держат в гостинице «Герб Грэма», через дорогу отсюда. Мистер Ловел выезжал верхом вчера утром и сегодня перед завтраком. Не зайдете ли вы в его комнату?

— Сейчас, сейчас! .. Но неужели у него никто не бывает?

— Ах, что вы, мистер Олдбок! Ни одна душа. Если он никого не принимал, когда был здоров и весел, кто же во всем Фейрпорте мог бы заглянуть к нему теперь?

— Так, так, совершенно верно! Меня удивило бы, если бы было иначе. Проводите меня наверх, миссис Хедоуэй, чтобы я не ошибся и не попал куда не следует.

Добрейшая хозяйка показала мистеру Олдбоку, как пройти по узкой лестнице, предупреждая его о каждом повороте и одновременно сетуя, что ему приходится подниматься так высоко. Наконец она тихонько постучала в дверь гостиной своего постояльца.

— Войдите! — сказал Ловел, и миссис Хедоуэй ввела лэрда Монкбарнса.

В небольшой комнате было уютно и чисто. Она была очень прилично обставлена и украшена реликвиями, сохранившимися со времен молодости миссис Хедоуэй, когда она была искусной рукодельницей. Но здесь было душно и жарко, и такая обстановка показалась Олдбоку вредной для молодого человека хрупкого здоровья. Это укрепило в антикварии решимость выполнить план, зревший в его уме и относившийся к Ловелу. Жилец миссис Хедоуэй в халате и туфлях сидел на кушетке перед письменным столом, на котором лежали какие-то книги и бумаги. Олдбок был поражен переменой в его внешнем виде. Щеки и лоб приобрели призрачный, беловатый оттенок, резкий контраст с которым составляли выступавшие местами пятна лихорадочного румянца. Как сильно все это отличалось от прежнего свежего и здорового цвета его смуглого лица! Олдбок заметил, что под халатом была траурная одежда, и такой же сюртук висел на стуле рядом. При входе антиквария Ловел встал и пошел ему навстречу.

— Это очень любезно, — сказал он, пожимая руку гостю и горячо благодаря его за посещение. — Это очень любезно и предупреждает визит, который я намеревался нанести вам. Надо сказать, что я недавно стал наездником.

— Я знаю об этом от миссис Хедоуэй и только надеюсь, мой дорогой юный друг, что вам удалось приобрести спокойную лошадь. Я как-то по неосторожности дал надуть себя тому же пресловутому Джибби Голайтли. Его скотина несла меня две мили вслед за собачьей сворой, которая была мне нужна как прошлогодний снег. В конце концов я очутился на дне высохшей канавы, чем доставил, по-видимому, бесконечное удовольствие всей компании охотников. Надеюсь, ваша лошадь более мирного нрава?

— Во всяком случае, я надеюсь, что наши с нею прогулки будут происходить при большем взаимном понимании.

— Другими словами, вы считаете себя хорошим наездником?

— Я не склонен, — ответил Ловел, — признать себя очень плохим.

— Понятно. Вам, молодым людям, признаться в этом так же трудно, как объявить себя сапожниками. Но есть у вас опыт? Ибо, crede experto note 105, взбесившаяся лошадь — не шутка.

— Конечно, я не стал бы хвастать и выдавать себя за великого наездника, но, когда в прошлом году я был адъютантом сэра ***в кавалерийской атаке под ***, я видел, как многие поопытнее меня летели на землю.

— О, значит, вы глядели в лицо седому богу войны? Вам знакомо грозное чело могучего Марса? Этот опыт делает вас вполне достойным задуманной нами эпопеи! Однако бритты, как вы знаете, сражались на колесницах — covinarii note 106 называет этих воинов Тацит. Вы помните замечательное описание сражения, когда они ринулись в самую гущу римской пехоты, несмотря на упоминаемый историком пересеченный характер местности, малопригодной для конного боя? Впрочем, я вообще не представляю себе, где в Шотландии можно было бы разъезжать на колесницах, кроме новейших шоссе. Ну, а теперь скажите, посещала ли вас муза? Можете ли вы что-нибудь показать мне?

— Я проводил время менее приятно, — сказал Ловел, бросив взгляд на черный костюм.

— Смерть друга? — спросил антикварий.

— Да, мистер Олдбок, почти единственного человека, чьей дружбой я мог похвалиться.

— Вот как? Ну что ж, молодой человек, — ответил гость серьезно, но без свойственной ему напускной торжественности, — утешьтесь: потерять унесенного смертью друга, когда ваше взаимное уважение еще не остыло, когда к слезам не примешивается горечь мучительных воспоминаний о холодности, недоверии или предательстве, — это, может быть, значит избежать еще более тяжкого испытания. Оглянитесь вокруг себя сколь немногие сохраняют до старости привязанность тех, с кем дружба соединила их еще в молодости! Источники наших общих радостей иссякают, чем дольше мы странствуем по земной юдоли, и мы высекаем для себя новые водоемы, к которым не допускаются первые спутники наших скитаний, — ревность, соперничество, зависть своим вмешательством отделяют их от нас, и под конец остаются лишь те, кто связан с нами более привычкой, нежели склонностью, более узами крови, нежели расположением, люди, лишь затем проводящие время со стариком, пока он жив, чтобы он не забыл о них, умирая.

Наес data poena diu viventibusnote 107

Ах, мистер Ловел, если вам суждено достигнуть холодного, затянутого тучами, неуютного вечера жизни, вы будете вспоминать горести юных лет как легкие, похожие на тени, облака, на миг затмившие лучи восходящего солнца. Но я пичкаю вас словами, хотя вы, может быть, и так ими сыты…

— Я ценю вашу доброту, — ответил молодой человек, — но свежая рана всегда причиняет острую боль, и в моей нынешней беде для меня слабое утешение — простите, если я так говорю — знать, что жизнь не сулит мне ничего, кроме длинного ряда несчастий. И позвольте мне добавить, мистер Олдбок, что у вас меньше причин, чем у очень многих, так мрачно смотреть на жизнь. У вас прочное, обеспеченное состояние, вы пользуетесь общим уважением, можете, по вашему собственному выражению, vacare musis note 108, предаваться каким хотите исследованиям, можете бывать в обществе, а дома наслаждаться нежным и заботливым вниманием ваших близких.

— Это верно! Женщины… да, женщин я приучил к скромности и послушанию. Они не мешают мне во время моих утренних занятий, они скользят по полу бесшумно, как кошки, когда после обеда или чая мне случается задремать в кресле. Все это превосходно, но мне нужно обмениваться с кем-нибудь мыслями, разговаривать.

— Почему же вам не принять в лоно семьи вашего племянника, капитана Мак-Интайра? Говорят, это приятный и очень неглупый молодой человек.

— Кого? — воскликнул Монкбарнс. — Моего племянника Гектора? Этого Хотспера нашего Севера? Дорогой мой, да я скорее пригласил бы пылающую головню в мой овин. Это Альмансор, это Шамон. Его шотландская родословная длиннее его палаша, а тот — длиной с Хай-стрит в Фейрпорте, и в последний свой приезд он обнажил его против военного врача. Я ожидаю его в скором времени, но буду держать на почтительном расстоянии, смею вас заверить. Ему стать моим домочадцем? Столы и стулья — и те задрожали бы от его выкриков. Нет, нет, не надо мне Гектора Мак-Интайра! Но послушайте, Ловел, вы — человек спокойного и мягкого нрава, почему бы вам не разбить свой шатер в Монкбарнсе на месяц-другой, раз вы, по-видимому, не собираетесь немедленно уезжать? Я велю пробить для вас дверь в сад — это будет стоить пустяки, и там как раз хватит места, чтобы повесить старую дверь, которая лежит среди всякого хлама. Через упомянутую дверь вы сможете входить в Зеленую комнату и выходить, когда вам заблагорассудится, не мешая мне, старику, и я тоже вам не помешаю. Что касается еды, то миссис Хедоуэй говорит, что вы непривередливы, и я надеюсь, что вы не будете в обиде на мои простой стол. А насчет стирки…

— Остановитесь, дорогой мистер Олдбок, — прервал его Ловел, не в силах скрыть улыбку, — и прежде чем ваше гостеприимство обеспечит все мои нужды, позвольте мне самым искренним образом поблагодарить вас за такое любезное предложение, хотя в настоящее время не в моей власти принять его. Но весьма возможно, что прежде чем я распрощаюсь с Шотландией, я найду случай погостить у вас более или менее продолжительное время.

У мистера Олдбока вытянулось лицо.

— Жаль! Мне казалось, что я придумал нечто вполне подходящее для нас обоих. Кто знает, что ждет нас впереди и нужно ли нам будет расставаться вообще? Я ведь полный хозяин своих акров, мой друг вот преимущество происхождения от человека, у которого разума было больше, чем спеси. Никто не может заставить меня распорядиться моим добром, землями и прочим иначе, чем мне будет угодно. За мной не тянется вереница наследников с документами в руках, пустыми и незначительными, как бумажки, которые ребята привязывают к хвосту воздушного змея, и никто не может мешать моим склонностям и вкусам. Впрочем, я вижу, что в настоящее время вас ничем не соблазнить. Но «Каледониада», надеюсь, будет двигаться вперед?

— О, конечно! — заверил его Ловел. — Я не могу отказаться от такого многообещающего плана.

— Да, это замечательный план, — сказал антикварий, проникновенно устремляя взор ввысь, ибо, обладая достаточно острым умом, чтобы правильно оценивать всевозможные чужие планы, он часто бывал преувеличенно высокого мнения о тех, которые возникали в его собственной голове, — да, это действительно прекрасное дело, и если завершить его с таким же воодушевлением, с каким оно замышлялось, оно может снять обвинение в легкомыслии с литературы современного поколения.

Здесь его прервал стук в дверь, после чего мистеру Ловелу было передано письмо. Миссис Хедоуэй сообщила при этом, что слуга ждет ответа.

— Это касается и вас, мистер Олдбок, — сказал Ловел, проглядев записку, и передал ее антикварию.

Письмо было от сэра Артура Уордора, который в изысканных выражениях высказывал свое сожаление, что приступ подагры до сих пор лишал его возможности проявить в отношении мистера Ловела то внимание, на которое он вправе был рассчитывать после своего доблестного поведения при недавнем опасном происшествии. Сэр Артур просил извинить его за то, что он не явился лично засвидетельствовать свое почтение, но надеялся, что мистер Ловел отбросит лишние церемонии и в числе других гостей примет завтра участие в прогулке к развалинам монастыря святой Руфи, а затем пообедает и проведет вечер в замке Нокуиннок. В заключение сэр Артур сообщил, что уже послал такое же приглашение семейству Монкбарнса. Встреча была назначена у перекрестка дорог, приблизительно на равном расстоянии от места обитания всех участников.

— Как же нам поступить? — спросил Ловел, глядя на антиквария, но отлично зная, что сделает сам.

— Пойдем, друг мой, непременно пойдем! Сейчас сообразим… Придется взять карету для вас и для меня, ну и для Мэри Мак-Интайр, а другая пусть отправляется в пасторский дом. Вы можете заехать за мной в карете — она будет нанята на весь день.

— Зачем же? Я, пожалуй, поеду верхом.

— Верно, верно, я забыл про вашего Буцефала! Неразумный вы малый, кстати, если так сразу покупаете лошадь. Как бы вы не пожалели, что доверяете ногам животного больше, чем своим собственным.

— У лошади, видите ли, то преимущество, что она движется намного быстрее. А так как у нее, кроме того, две пары ног вместо одной, я склонен…

— Довольно, довольно об этом! Делайте как знаете. Ну, а я захвачу с собой Гризл или пастора, потому что, взяв на почте лошадей, я хочу как следует использовать их за свои деньги. Значит, мы встретимся на Тирлингенском перекрестке в пятницу, точно в двенадцать.

Условившись о встрече, друзья расстались.

ГЛАВА XVII

Священник здесь средь меркнущих свечей

Шептал молитвы в тишине ночей.

Душа, скорбя, пути сюда искала.

Здесь в мирных кельях резвость угасала,

Разглаживалось гневное чело,

Потоки слез раскаянье лило.

Крабб, «Местечко»

Утро пятницы было такое безмятежное и ясное, словно не затевалось никакой увеселительной прогулки. А это случается редко, как в романах, так и в действительной жизни. Ловел, испытывая на себе живительное воздействие хорошей погоды и радуясь перспективе еще раз увидеться с мисс Уордор, ехал рысью к месту рандеву в лучшем настроении, чем то, в каком он пребывал последнее время. Его виды на будущее во многих отношениях казались светлее и благоприятнее, и надежда, хотя и пробивавшаяся еще, подобно утреннему солнцу, сквозь тучи и ливни, теперь освещала ему путь. Как и можно было ожидать, при таком состоянии духа он первым прибыл на место сбора и, как тоже можно было предположить, так сосредоточенно смотрел в сторону нокуиннокской дороги, что узнал о прибытии монкбарнсского отряда лишь тогда, когда услышал громкие понукания возницы и позади него, громыхая, остановилась карета. В этом экипаже находилась, во-первых, внушительная фигура самого мистера Олдбока, во-вторых, едва ли менее дородная особа преподобного мистера Блеттергаула, священника Троткозийского прихода, на территории которого лежали как Монкбарнс, так и Нокуиннок. На преподобном джентльмене был пышный парик, поверх которого сидела треуголка. Это был наиболее великолепный экземпляр из трех еще оставшихся в приходе париков, которые, как любил говорить Монкбарнс, соответствовали трем степеням сравнения: волосяной убор сэра Артура представлял положительную, его собственный круглый парик — сравнительную и ошеломляющее серо-белое сооружение достойного священника — превосходную степень. Главный инспектор этих древностей, воображавший (или только делавший вид), что ему никак нельзя отсутствовать при таком случае, собравшем всех трех их владельцев вместе, сидел на скамеечке за каретой, чтобы «быть под рукой, если господам понадобится поправить прически перед обедом». Между массивными фигурами Монкбарнса и священника была втиснута худенькая Мэри Мак-Интайр, тетка же ее предпочла навестить пасторский дом и поболтать с мисс Бекки Блеттергаул, нежели осматривать руины монастыря святой Руфи.

Пока шел обмен приветствиями между обитателями Монкбарнса и мистером Ловелом, подкатила коляска баронета, которую примчали великолепные гнедые, в мыле от быстрого бега. Нарядный кучер, гербы, украшенные геральдическими знаками дверцы, пара форейторов — все это представляло резкий контраст с ветхой каретой и жалкими, загнанными клячами, доставившими антиквария и его спутников. Главные места в коляске занимали сэр Артур и его дочь. При первом же взгляде, которым обменялись мисс Уордор и Ловел, она сильно покраснела. Но молодая леди, по-видимому, решила относиться к нему как к другу, и только другу, поэтому ее ответ на его взволнованное приветствие был исполнен спокойной вежливости. Сэр Артур задержал коляску, чтобы приветливо пожать руку своему спасителю и высказать удовольствие по поводу того, что теперь имеет случай лично поблагодарить его. Затем, представляя ему своего спутника, небрежно добавил:

— Мистер Дюстерзивель — мистер Ловел.

Ловел взглянул на немецкого мудреца, занимавшего в коляске переднее сиденье, обычно предоставляемое людям подчиненным или низшим по рангу. Угодливая улыбка и низкий поклон, которыми иностранец ответил на его легкий кивок, еще усилили ту неприязнь, которую Ловел уже питал к нему. И по тому, как антикварий нахмурил косматые брови, можно было заключить, что и ему неприятно это прибавление к их компании. Остальные участники прогулки лишь издали обменялись приветствиями, затем экипажи снова тронулись и, проехав от места встречи еще около трех миль, остановились перед вывеской захудалой маленькой гостиницы «Четыре подковы», где Кексон почтительно открыл дверцу и опустил подножку наемной кареты, тогда как седокам коляски помогли выйти их более парадные слуги.

Здесь возобновился обмен приветствиями. Молодые леди пожали друг другу руки, и Олдбок, очутившийся в своей стихии, занял место проводника и чичероне во главе компании, которой предстояло пешком направиться к месту, которое ее интересовало. Антикварий постарался удержать подле себя Ловела, как лучшего слушателя среди присутствующих, но иногда обращался с немногословными разъяснениями к мисс Уордор и Мэри Мак-Интайр, следовавшим непосредственно за ними. Баронета и пастора он, в общем, избегал, зная, что они оба считают себя осведомленными не хуже, а может быть, и лучше его. Что же касается Дюстерзивеля, которого Олдбок считал шарлатаном, то он был так тесно связан с ожидаемыми убытками на акциях горнопромышленной компании, что антикварию противно было даже видеть его. Таким образом, пастор и эксперт, как два спутника планеты, вынуждены были вращаться в орбите сэра Артура, который к тому же естественно притягивал их, как наиболее важная персона в маленьком обществе.

Нередко самые живописные уголки Шотландии бывают скрыты в какой-нибудь уединенной лесистой долине, и вы можете разъезжать по стране в любом направлении, не подозревая, что совсем неподалеку от вас есть чем полюбоваться, если только заранее принятое решение или случай не приведут вас прямо туда. В особенности это можно сказать об окрестностях Фейрпорта, вообще говоря — открытых, незащищенных и голых. Но там и сям ручейки и небольшие речонки образуют ложбины и лощины, или, как их здесь называют, логи, где на высоких скалистых берегах нашли приют всевозможные деревья и кусты, буйно разросшиеся и тем более радующие глаз, что составляют неожиданный контраст с общим видом местности. Именно такой характер носила она близ развалин обители святой Руфи. Сперва путь представлял собой просто овечью тропу, которая лепилась по склону крутого и обнаженного холма. Однако постепенно, по мере того как эта тропа спускалась и огибала холм, стали появляться деревья, сперва — одиночные, чахлые и уродливые, как бы с клоками шерсти на стволах и корнями, выступающими из земли и образующими углубления, где любят отдыхать овцы, — зрелище, более приятное для любителя красивых мест, чем для садовода или лесничего. Дальше деревья начали образовывать группы, по краям и в середине которых росли терновник и орешник. Наконец эти группы настолько слились, что, хотя под их ветвями кое-где открывалась широкая прогалина или встречались болотца и небольшие пустоши, на которых не находили питания разлетающиеся повсюду семена деревьев, — ландшафт в целом, безусловно, можно было назвать лесистым. Склоны долины все более сближались. Внизу послышался плеск ручья, а в лесных просветах уже можно было видеть и его светлые, быстрые воды, мчавшиеся под сенью древесных крон.

Теперь Олдбок полностью присвоил себе права чичероне и настойчиво требовал, чтобы никто ни на шаг не отклонялся от пути, который он указывал, если они желают увидеть наилучшим образом то, ради чего сюда явились.

— Вам повезло, что я буду вашим гидом, мисс Уордор! — воскликнул старожил, размахивая рукой и качая головой в такт стихам, которые с увлечением декламировал:

Я знаю вдоль и поперек весь лес —

Любой овраг, тропу, замшелый пень,

Тенистые зеленые беседки.

— Ах, черт возьми! Эта ветка терновника разрушила всю работу Кексона и чуть не сбросила мой парик в ручей. Вот что значит читать стихи hors de propos! note 109

— Не огорчайтесь, дорогой сэр, — сказала мисс Уордор, — здесь ваш верный слуга, готовый исправить беду, и когда вы вновь появитесь в вашем головном уборе, восстановленном в его прежнем великолепии, я продолжу цитату:

Так солнце, пав за гранью океана,

Главу опять подъемлет из тумана

И сыплет блеск лучистый, тьму гоня,

И снова на челе пылает…

— Ох, довольно, довольно! — остановил ее Олдбок. — Мне не следовало давать вам такой повод изощрять на мне свое остроумие. Но я сейчас покажу вам нечто, способное остановить ваш сатирический полет, ибо я знаю вас как любительницу природы.

Действительно, когда все вслед за ним пролезли сквозь брешь в низкой полуразвалившейся, старой стене, перед ними открылся вид, столь же любопытный, сколь и неожиданный.

Они стояли высоко на склоне узкой долины, которая внезапно расширялась наподобие амфитеатра, давая место чистому и глубокому озеру в несколько акров и полосе ровной земли вокруг него. Дальше берега везде круто поднимались; в некоторых местах их разнообразили скалы, в других же — украшала молодая поросль, кое-где взбегавшая по склонам и прерывавшая однообразие зеленых пастбищ. Внизу озеро изливалось в торопливый и шумный ручей, сопровождавший гостей с той минуты, как они вступили в долину. В том месте, где он вытекал из озера, высились те самые руины, которые предстояло осмотреть.

Они не занимали обширного пространства, но своеобразная красота, а также дикий и уединенный характер местности сообщали им такую внушительность, какой не обладают и более значительные архитектурные останки, расположенные близ обыкновенных домов и среди менее романтической обстановки. Восточное окно церкви сохранилось невредимым со всеми своими орнаментами и ажурным переплетом, а боковые стены с уже отделившимися от них воздушными арками контрфорсов, увенчанные башенками и отделанные резьбой, придавали зданию изящество и легкость. Крыша и западное крыло церкви были полностью разрушены, но и сейчас было видно, что последняя когда-то составляла одну из сторон квадрата, по боковым сторонам которого располагались монастырские строения, а на противоположной — сад. То крыло этих строений, которое возвышалось над ручьем, частично опиралось на крутую и обрывистую скалу, так как обитель иногда служила военным целям и однажды во время войны Монтроза была взята неприятелем после жестокого побоища. Там, где раньше зеленел сад, еще росло несколько фруктовых деревьев. Подальше от построек стояли одинокие дубы, вязы и каштаны, достигавшие больших размеров. Остальное пространство между развалинами и холмом было покрыто короткой травой, которую пасшиеся здесь овцы содержали в гораздо большем порядке, чем если бы по ней проходили серпом и метлой. Вся эта картина дышала тишиной, вносила в душу умиротворение, но не была монотонна. Темная глубь бассейна, в котором покоилось ясное голубое озеро, отражая водяные лилии и деревья на берегу, там и сям протягивавшие к воде мощные ветви, создавала замечательный контраст с быстрым бегом и бурной шумливостью ручья, который, словно вырвавшись из заточения, мчался вниз по долине, огибая основание скалы, увенчанной руинами, и в своем неистовстве разбивался пеной на каждом уступе или камне, задерживавшем его движение. Столь же велик был контраст между ровным зеленым лугом, на котором высились руины и огромные стволы деревьев, и узкими, почти отвесными берегами, частью окаймленными молодым и густым подлеском, частью поросшими лиловым вереском, а частью — на каменной крутизне — покрытыми пятнами лишайника и тех выносливых растений, что пускают корни в самых бесплодных расселинах утесов.

— Здесь было пристанище учености в дни мрака, мистер Ловел, — сказал Олдбок, вокруг которого теперь собралось все общество, любуясь внезапно открывшейся и столь романтической панорамой. — Здесь отдыхали мудрецы, уставшие от мирской суеты и посвятившие себя либо размышлениям о мире грядущем, либо службе поколениям, которые должны были наследовать им в мире сем. Я сейчас покажу вам библиотеку. Вы видите этот участок стены с прямоугольными окнами, разделенными надвое небольшими колоннами? Вот там она и помещалась, и в ней, как уверяет принадлежащая мне старинная рукопись, было пять тысяч томов. Здесь я смело могу присоединиться к горьким жалобам высокоученого Лиленда, который, сожалея об упадке монастырских библиотек, восклицает, как Рахиль, оплакивающая свое бесплодие, что, если бы из наших библиотек выпрыгнули в руки зеленщиков, свечников, мыловаров и прочих дельцов и торгашей папские буллы, декреты, декреталии, конституции и прочая дьявольская стряпня, а также софизмы Хейтсбурга, универсалы Порфирия, логика Аристотеля, богословие Дунса и всякое такое шулерство (прошу прощения, мисс Уордор) и все тому подобные плоды преисподней, — мы могли бы с этим примириться. Но то, что мы отдали наши древние летописи, сборники наших благородных преданий, наши ученые комментарии, наши народные хартии на самое презренное употребление, легло позором на нашу нацию и обесчестило нас перед потомством до скончания времен. О, пренебрежение, столь неуважительное, к нашей родине!

— О, Джон Нокс! — вздохнул баронет. — Джон Нокс, под чьим влиянием и покровительством была проделана эта патриотическая работа!

Антикварий, оказавшийся в положении птицелова, попавшегося в свой же силок, быстро отвернулся и закашлялся, чтобы скрыть легкую краску смущения.

— Что касается этого апостола шотландской Реформации… — начал он.

Но тут вмешалась мисс Уордор, чтобы прервать опасный разговор:

— Скажите, какого автора вы цитировали, мистер Олдбок?

— Высокоученого Лиленда, мисс Уордор, который упал без чувств, когда своими глазами увидел уничтожение монастырских библиотек в Англии.

— А я думаю, — сказала на это молодая леди, — что его несчастье, может быть, спасло разум кое-кому из современных антиквариев, которых, наверно, затопило бы такое огромное море учености, если бы не было принято осушительных мер.

— Благодарение небу, такой опасности теперь нет. Учености нам оставили с наперсток, а в нем не утонешь.

Сказав это, Олдбок повел собравшихся вниз, на берег, по крутой, но не опасной тропинке, и они вскоре оказались на зеленеющем лугу, посреди которого были расположены руины.

— Здесь эти люди жили, — продолжал антикварий, — и единственным их занятием было изучать далекую старину, переписывать манускрипты и сочинять новые произведения в назидание потомству.

— А также, — добавил баронет, — выполнять благочестивые обряды с блеском и церемониалом, достойными их духовного сана.

— И если мне разрешит заметить фисокородный сэр Артур, — с низким поклоном произнес немец, — монахи происфодили в своих лабораториях весьма любопитные опиты в опласти химии, а также magia naturalis note 110.

— Мне кажется, — сказал пастор, — им хватало работы по взиманию десятины в пользу священников и викариев в трех обширных приходах.

— И все это, — добавила мисс Уордор, наклонив голову в сторону антиквария, — без всяких помех со стороны женщин!

— Верно, мой прекрасный враг, — отозвался Олдбок. — Это был рай, куда не допускалась Ева, и можно только дивиться, как добрые отцы умудрились потерять его.

Высказывая подобные критические замечания по поводу занятий тех, кому некогда принадлежали нынешние руины, посетители некоторое время переходили от одной замшелой гробницы к другой под руководством Олдбока, весьма убедительно объяснявшего план строения и читавшего, с соответствующими пояснениями, полуистершиеся надписи, которые еще можно было разглядеть на могилах мертвых и в пустых нишах для статуй святых.

— Почему, — наконец спросила мисс Уордор антиквария, — предание сохранило нам такие скудные сведения об обитателях этих величественных зданий, возведенных с такой затратой труда и таким вкусом во времена, когда их хозяева были людьми чрезвычайно важными и могущественными? Самой невзрачной башне разбойного барона или эсквайра, жившего силой своего копья и меча, посвящена особая легенда, и пастух подробнейшим образом поведает вам имена и подвиги обитателей этой башни. Но попробуйте расспросить любого сельского жителя об этих великолепных и внушительных руинах — об этих башнях, этих арках, этих контрфорсах и окнах с колоннами, так дорого стоивших, — его ответ будет односложен: «Это давным-давно построили монахи».

Вопрос был довольно трудный. Сэр Артур возвел очи к небу, как бы ожидая оттуда вдохновения. Олдбок сдвинул парик на затылок. По мнению пастора, его прихожане были слишком преданны истинному учению пресвитерианской церкви, чтобы сохранять записи, касавшиеся притеснителей-папистов, этих побегов большого и мрачного древа беззакония, чьи корни уходят в недра семи холмов мерзостного нечестия. Ловел находил, что для решения вопроса лучше всего рассмотреть, какие события вообще оставляют наиболее глубокое впечатление в умах простых людей.

— Эти события, — утверждал он, — были похожи не на спокойное течение оплодотворяющей землю реки, а на бешеный, стремительный бег разъяренного потока. Те эры, от которых простой народ исчисляет время, всегда связаны с каким-либо периодом страха и бедствий — с ураганом, землетрясением или вспышкой гражданской смуты. А раз именно такие факты наиболее живо сохраняются в памяти народа, мы не должны удивляться, — заключил он, — что свирепого воина помнят, а мирных аббатов предают полному забвению.

— Если разрешат тшентльмены и леди и если мне простят сэр Артур, и мисс Уордор, и почтенный пастор, и мой допрый друг мистер Олденбок, с которым мы земляки, и любезный мистер Лофел, я думаю, что все это делает рука славы.

— Какая рука? — удивился Олдбок.

— Рука славы, мой допрый мистер Олденбок. Это великая и ушасная тайна, которой пользофались монахи, чтоби скрыть свои сокровища, когда так назыфаемая Реформация изгоняла их из монастырей.

— А, вот как! Расскажите нам об этом, — сказал Олдбок. — Такие тайны полезно знать.

— Что ви, мой допрый мистер Олденбок! Ви только посмеетесь надо мной. Но рука славы хорошо известна в странах, где шили ваши почтенные предки. Это рука, отрезанная от трупа челофека, пофешенного за убийство. Ее хорошенько высушивают в дыму мошшевельника, и если ви добавите к мошшевельнику немного тиса, то лучше не будет… Я хотел сказать — хуше не будет. Потом надо взять немного медфешьего шира, и немного барсучьего, и немного кабаньего, и немного — от младенца, только некрещеного (это очень вашно! ), и слепить из этого шира свечу, и влошить ее в нушный час и минуту, с нушными церемониями в руку славы, и тот, кто ищет клад, никогда ничего не найдет.

— Клянусь головой, что это заключение правильно! — воскликнул антикварий. — И вы говорите, мистер Дюстерзивель, что в Вестфалии было принято пользоваться такими изящными канделябрами?

— Постоянно, мистер Олденбок, когда ви не хотели, чтобы кто-нибудь софал нос в ваши дела. И монахи тоше — когда прятали свои церковные блюда, и чаши, и перстни с драгоценными камнями.

— Но вы, рыцари ордена розенкрейцеров, все же, несомненно, знаете, как разрушать чары и находить то, что бедные монахи прятали с таким трудом?

— Ах, допрый мистер Олденбок, — ответил мудрец, загадочно качая головой, — вам трудно этому поферить. Но если бы ви, сэр Артур, видели огромные, массивные, тончайшей работы предметы церковной утвари, а ви, мисс Уордор, — тот серебряный крест, что ми со Шрепфером нашли для господина фрейграфа — его точнее зофут барон фон Бландерхауз, — я уферен, что ви бы тогда больше не сомнефались.

— Увидеть — это, конечно, значит поверить. Но в чем состояло ваше искусство, ваша тайна, мистер Дюстерзивель?

— О, мистер Олденбок, это мой маленький секрет, допрый сэр! Ви долшны простить мне, если я его не открою. Но я скажу вам, что есть разные пути… да вот хотя бы сон, который снится вам три раза, это очень хороший способ…

— Очень рад это слышать, — сказал Олдбок. — У меня есть счастливый друг, — при этом он покосился на Ловела, — которого часто посещает королева Мэб.

— Кроме того, бивают симпатии и антипатии и удивительные природные свойства различных трав, а такше магического жезла.

— Я предпочла бы посмотреть на эти чудеса, а не слушать о них, — сказала мисс Уордор.

— Ах, моя высокочтимая молодая леди, сейчас не время, чтобы сотворить большое чудо и найти все церковные сосуды и монеты. Но, чтобы достафить удофольствие вам, и моему покрофителю сэру Артуру, и преподобному господину пастору, и допрому мистеру Олденбоку, и мистеру Лофелу, тоже очень приятному молодому тшентльмену, я покашу вам, что мошно, очень даже мошно, открыть источник, маленький водяной ключ, скрытый в земле. Для этого не нушно ни мотыги, ни лопаты и вовсе незачем копать.

— Гм! — проворчал антикварий. — Я слыхал об этой загадке. Но от такого умения в нашей стране мало проку. Вам следовало бы отправиться в Испанию или Португалию и там с пользой употребить его.

— Ах, мой допрый мистер Олденбок, там инквизиция и аутодафе. Там меня, простого философа, объявили бы великим колдуном и сошгли.

— Они зря истратили бы уголь, — заметил Олдбок. — Однако, — продолжал он шепотом, обращаясь к Ловелу, — если бы они выставили его у позорного столба, как одного из самых наглых мошенников и болтунов, каких только видел свет, воздаяние более точно соответствовало бы его заслугам. Впрочем, поглядим: он, кажется, хочет показать нам какой-то фокус.

И действительно, немец теперь подошел к рощице на некотором расстоянии от руин и сделал вид, будто усердно разыскивает прут, годный для его волшебных целей. Срезав, осмотрев и отбросив несколько веток, он наконец выбрал небольшой побег орешника с раздвоенным концом и объявил, что этот прут обладает всеми свойствами, нужными для его опыта. Держа концы развилки так, что прут торчал прямо вверх, Дюстерзивель начал обходить разрушенные нефы и аркады, а остальные с удивлением вереницей следовали за ним.

— Я думаю, здесь не было воды, — сказал он, обойдя несколько зданий и не находя якобы ожидаемых им признаков. — Я думаю, эти шотландские монахи находили воду слишком холодной для климата и всегда пили допрый вкусный рейнвейн… Что это? Ага! — При этом восклицании его спутники заметили, что прут принял наклонное положение, хотя немец как будто по-прежнему крепко сжимал его пальцами. — Да, разумеется, здесь есть вода, — добавил немец и, поворачиваясь из стороны в сторону, смотря по тому, куда отклонялся прут, добрался наконец до пустого помещения без крыши, в котором когда-то была монастырская кухня. Едва он вошел туда, как прут повернулся у него в руках и застыл концом вниз. — Да, это здесь! — продолжал чудотворец. — И если ви не найдете воды, то мошете назвать меня дерзким обманщиком!

— Я воспользуюсь этим разрешением, — шепнул антикварий Ловелу, — найдет он воду или нет.

Слугу, явившегося с корзиной холодных закусок, послали в расположенную неподалеку хижину лесника за киркой и топором. После того как с места, указанного немцем, удалили камни и мусор, показались стенки обычного колодца. Когда при содействии лесника и его сыновей был убран слой щебня, в колодце начала быстро подниматься вода — к удовольствию философа, удивлению дам, мистера Блеттергаула и сэра Артура, недоумению Ловела и смущению недоверчивого антиквария. Впрочем, он не преминул снова заявить Ловелу на ухо свой протест против такого чуда.

— Это просто трюк, — сказал он. — Прежде чем проделывать свои таинственные махинации, мошенник так или иначе узнал о существовании этого старинного колодца. Обратите внимание на то, что он сейчас скажет. Или я сильно ошибаюсь, или все это лишь прелюдия к более серьезному обману. Смотрите, как он пыжится и важничает после своего успеха и как бедный сэр Артур восхищается этим потоком чепухи, который тот изливает на него под видом основ оккультной науки!

— Ви видите, мой допрый покрофитель, ви видите, моя допрая леди, ви видите, почтенный доктор Блеттергаул, и ви такше, мистер Лофел, и мистер Олденбок, мошете видеть, если соблаговолите, что наука не имеет других врагов, кроме нефешества. Взгляните на эту малую веточку орешника. Единственно, на что она годна, это посечь ребенка. («Для тебя я взял бы девятихвостую кошку! » — шепнул Олдбок в пространство.) Влошите ее в руки философа — пиф-паф! — и она делает великое откритие. Но это пустяк, сэр Артур, сущий пустяк, почтенный доктор Блеттергаул, пустяк, милые леди, юный мистер Лофел и допрый мистер Олденбок, по сравнению с тем, что мошет сделать наука! Ах, если б нашелся челофек, у которого хватило бы смелости и ума, я показал бы ему кое-что получше колодца с водой… Я показал бы ему…

— Для этого потребовалось бы также немного денег, не так ли? — спросил антикварий.

— Э, самая малость, о которой не стоит и говорить! — ответил мудрец.

— Я так и думал, — сухо заметил антикварий. — А я пока что, без всякого магического жезла, покажу вам превосходный паштет из дичи и бутылку лондонской мадеры особой марки, и думаю, что эти блага не уступят всему тому, что может явить нам наука мистера Дюстерзивеля.

Пиршественные яства были расставлены, как выражался Олдбок, fronde super viridi, под огромным старым деревом, называвшимся «дубом приора», и общество, расположившееся в его тени, отдало должное содержимому корзины.

ГЛАВА XVIII

И как грифон крылатый, над лесами,

Над степью и болотами летя,

За аримаспом гонится, который

Хранимое им золото похитил, —

Так в исступленье гнева сатана…

«Потерянный рай»

Когда легкий завтрак был окончен, сэр Артур возобновил разговор о тайнах магического жезла, о которых он уже раньше беседовал с Дюстерзивелем.

— Мой друг мистер Олдбок теперь будет с большим уважением слушать ваш рассказ о новейших открытиях, сделанных в Германии членами вашего сообщества.

— Ах, сэр Артур, не следовало касаться таких фещей при этих тшентльменах. Именно недостаток доферия, или, как ви говорите, веры, и портит подобные великие дела.

— Позвольте по крайней мере моей дочери прочесть записанный ею рассказ про Мартина Вальдека.

— О, это очень правдифый история. Но мисс Уордор такая лофкая и такая умница, что сделала из нее настоящий роман. Гете и Виланд не сделали бы лучше, честное слово.

— По правде говоря, мистер Дюстерзивель, — промолвила мисс Уордор,

— в этой легенде романтическое настолько преобладало над правдоподобным, что мне, влюбленной в царство сказок, просто невозможно было удержаться и не внести несколько штрихов, чтобы сделать это произведение более совершенным в своем роде. Однако вот оно, и если вы не склонны покинуть эту тень, прежде чем немного спадет дневная жара, и будете снисходительны к моему неумелому изложению, то, может быть, сэр Артур или мистер Олдбок прочтут его нам.

— Только не я, — заявил сэр Артур. — Я никогда не любил читать вслух.

— И не я, — сказал Олдбок, — ибо забыл дома очки. Но ведь с нами Ловел, у него острое зрение и приятный голос. Что касается мистера Блеттергаула, то, насколько мне известно, он ничего не читает, опасаясь, что его заподозрят в чтении своих же проповедей.

Таким образом, чтение рукописи было возложено на Ловела, и он не без трепета принял переданные ему смущенной мисс Уордор листы со строками, начертанными той прекрасной рукой, обладание которой он счел бы высшим блаженством, какого только мог ожидать на земле. Но сейчас необходимо было подавить свои чувства. И, бегло проглядев рукопись, как бы для того, чтобы лучше ознакомиться с ее характером, он преодолел волнение и прочел обществу следующий рассказ.

СУДЬБА МАРТИНА ВАЛЬДЕКАnote 111

Пустынные дебри Гарцского леса в Германии, и особенно гора, называемая Блоксберг, или, точнее, Брокен, служат излюбленным местом действия в рассказах о ведьмах, леших и призраках. Сам род занятий жителей — рудокопов и лесорубов — развивает в них особую склонность к суеверию, и явления природы, которые они наблюдают, работая в лесной глуши или под землей, часто приписываются ими вмешательству духов или волшебных сил. Среди многих легенд в этом пустынном краю особенно распространена одна, где рассказывается о некоем диком духе, принявшем образ человека огромного роста, который сторожит леса Гарца. Этот великан ходит в венке и поясе из дубовых листьев и носит в руке вырванную с корнем сосну. Многие утверждают, что видели гигантскую фигуру, шагавшую в том же направлении, что и они, по горному хребту, отдаленному от них узкой лощиной. Подлинность такого видения настолько общепризнанна, что современному скептицизму не остается ничего иного, как объяснять его законами оптики (Предполагается, что видение возникает вследствие отбрасывания тени человека, видящего его, на слой тумана, подобно изображению, отбрасываемому волшебным фонарем на белую стену. (Прим. автора.)].

В старину дух часто запросто общался с местными жителями; по гарцским преданиям, он, как почти все духи земли, был своенравен и по своей прихоти вмешивался в дела смертных — иногда на пользу им, а иногда во вред. Но было замечено, что даже его дары часто со временем оказывались гибельными для тех, кого он ими наделял. Нередко священники, пекущиеся о пастве, произносили длинные проповеди, суть которых сводилась к увещеванию не вступать ни в какое общение, прямое или косвенное, с демоном Гарца. И старые люди часто приводили историю Мартина Вальдека в пример ветреным детям, когда те смеялись над опасностью, казавшейся им воображаемой.

Однажды в деревушке под названием Моргенбродт, в Гарце, кафедрой церковки с соломенной крышей завладел странствующий капуцин и начал громить жителей за их греховность и за сношения с дьяволами, ведьмами и феями, особенно же — с гарцским лешим. Учение Лютера уже начинало распространяться среди крестьян — ибо этот случай относят к царствованию Карла Пятого, — и они посмеивались над тем усердием, с которым почтенный монах разглагольствовал на избранную им тему. Его страстность росла с их упорством. Жителям не нравилось, что их старого, смирного духа, обитавшего столько веков на Брокене, сваливают в одну кучу с Ваалом, Астаротом и даже самим Вельзевулом, безвозвратно низвергая его в бездну Тофета. К их патриотической заинтересованности в его судьбе присоединялись опасения, как бы дух не отомстил за то, что они слушают такие беспощадные обвинения. Бродячий монах, говорили они, который нынче здесь, а завтра — бог весть где, может говорить что ему угодно. А мы, исконные и постоянные обитатели этих мест, останемся на милость оскорбленного духа и, конечно, должны будем за все расплачиваться. Возбужденные этими мыслями, крестьяне от неодобрительных слов перешли к камням и, хорошенько побив ими пастыря, выгнали его из прихода — пусть проповедует против духов в других местах!

Трое молодых людей, которые присутствовали при этом событии и принимали в нем участие, возвращались в свою хижину, где они занимались трудным и малопочетным делом выжигания древесного угля для плавильных печей. В пути разговор, естественно, зашел о духе Гарца и о поучениях капуцина. Два старших Вальдека, Макс и Георг, признавая, что речи монаха были неразумны и заслуживали порицания, так как он не мог судить о природе и судьбе их духа, все же считали чрезвычайно опасным принимать от этого духа подарки и поддерживать с ним какое бы то ни было общение. Он могуществен — это они признавали, — но своенравен и проказлив, и те, кто имел с ним дело, часто плохо кончали. Не он ли подарил храброму рыцарю Экберту фон Рабенвальду знаменитого черного коня, на котором тот одолел всех противников на большом турнире в Бремене? И не этот ли самый конь потом бросился со своим всадником в пропасть, такую глубокую и страшную, что ни коня, ни человека никто больше не видел? Не он ли научил Гертруду Тродден заклинанию, помогавшему мгновенно сбивать масло, и не была ли она сожжена, как ведьма, по приговору главного судьи курфюршества за то, что воспользовалась этим подарком? Однако и эти и многие другие приводимые ими примеры печальной участи людей, принявших благодеяния гарцского духа, не произвели никакого впечатления на младшего брата — Мартина.

Мартин Вальдек был юн, горяч и порывист. Он отличался во всех забавах, обычных для горцев, и был неустрашим, так как свыкся с опасностями. Он посмеялся над робостью братьев.

— Не говорите при мне таких глупостей, — сказал он. — Этот дух — добрый. Он живет среди нас, словно и он простой крестьянин, и посещает уединенные утесы и горные пещеры, как охотник или козий пастух. Он любит леса Гарца и их дикие чащи и не может быть равнодушен к судьбе трудолюбивых детей здешней земли. Если бы дух был так коварен, как вы его изображаете, мог ли бы он приобретать власть над смертными, которые просто пользуются его дарами и не связывают себя никакими обязательствами угождать его прихотям? Когда вы приносите уголь к плавильной печи и деньги выплачивает вам этот богохульник и нечестивец, старый мастер Блазиус, разве его деньги хуже тех, которые вы могли бы получить от самого священника? Значит, опасность грозит вам не от даров лесного духа, а от того, как вы их употребите. И если бы дух в эту самую минуту явился мне и указал золотую или серебряную жилу, я принялся бы копать раньше, чем он успел бы повернуться ко мне спиной, и притом считал бы себя под покровительством высшего существа, лишь бы только я употребил открытое мне богатство на добрые дела.

На это старший брат ответил, что богатство, дурно нажитое, редко тратится достойным образом, а Мартин самоуверенно возразил, что обладание всеми сокровищами Гарца нисколько не изменило бы его привычек, нравственных правил и душевных качеств.

Брат стал упрашивать Мартина не говорить об этом так безрассудно и, чтобы отвлечь его внимание, начал обсуждать с ним предстоящую охоту на кабана. Беседуя, они дошли до своей хижины, жалкого шалаша на склоне дикой, узкой и живописной лощины в дебрях Брокена. Они сменили сестру, следившую за обугливанием дров. Эта работа требует неослабного внимания, и они, как обычно, поделили ее между собой: один брат должен был сторожить, пока остальные спали.

Первые два часа ночи на страже оставался Макс Вальдек, старший брат, и был немало встревожен, когда на противоположном склоне лощины увидел огромный костер и вокруг него какие-то фигуры, казалось, водившие хоровод и делавшие странные телодвижения. Сначала Макс хотел позвать братьев. Однако, вспомнив о безрассудной смелости младшего и не решаясь будить другого брата, чтобы не потревожить и Мартина, подумав также, что видимое им всего лишь наваждение, посланное духом, может быть, из-за сказанных Максом в минувший вечер неосторожных слов, — он решил искать защиты в молитвах, которые начал бормотать про себя, с ужасом и негодованием наблюдая в то же время за странным и жутким видением. Огонь некоторое время ярко пылал, потом начал гаснуть, уступая место мраку, и остальная часть ночи для Макса не была нарушена ничем, кроме воспоминаний о пережитом страхе.

Потом он пошел спать, и его место занял Георг. Видение огромного пылающего костра на противоположном склоне лощины представилось и его глазам. Костер, как и прежде, был окружен фигурами, которые выделялись на фоне яркого красного огня и двигались вокруг него, как бы совершая некую таинственную церемонию.

Георг, столь же осторожный, как и старший брат, был посмелее его. Он решил исследовать поближе предмет своего недоумения. Для этого он перешел через ручей на дне лощины, взобрался на другой берег и подошел на расстояние полета стрелы к огню, который, казалось, пылал так же яростно, как и тогда, когда Георг впервые увидел его.

Внешний вид тех, кто окружал костер, напоминал видения тревожного, лихорадочного сна и сразу же подтвердил предположение, с самого начала возникшее у Георга, что эти существа — не из мира живых. Среди странных, призрачных фигур Георг Вальдек заметил гиганта с волосатым телом, державшего в руке вырванную с корнями сосну и как будто ворошившего ею время от времени пылавшие бревна. На нем не было ничего, кроме венка и пояса из дубовых листьев. У Георга упало сердце, так как он узнал хорошо всем известного гарцского духа, которого ему часто описывали старые пастухи и охотники, видевшие, как он шагал по горам. Георг повернулся, готовый бежать. Но, подумав, побранил себя за трусость и стал мысленно читать стих псалмопевца «Хвалите господа все ангелы его», считавшийся в этом краю могущественным заклинанием. При этом он снова двинулся в сторону, где перед ним сверкало пламя. Однако костер исчез.

Только бледный месяц освещал склон лощины. Пот выступил у Георга на лбу, и волосы встали дыбом под его шапкой угольщика, когда неверными шагами он приблизился к месту, где только что пылал костер и которое можно было бы узнать по старому, уродливому дубу, но не нашел там ни малейших следов виденного. Мох и дикие цветы не были опалены, и ветви дуба, так недавно казавшиеся окутанными пламенем и клубами дыма, были влажны от полуночной росы.

Георг нетвердой походкой вернулся в хижину и, рассуждая так же, как старший брат, решил молчать о том, что он испытал, чтобы не пробудить в Мартине то безудержное любопытство, которое, казалось ему, граничило с нечестивостью.

Теперь настал черед Мартина сторожить. Петух уже огласил лес своим первым кличем, и ночь была почти на исходе. Осмотрев печь, в которую закладывали дрова для обугливания, Мартин с удивлением обнаружил, что в ней поддерживался недостаточный огонь. Из-за предпринятой прогулки и ее последствий Георг забыл о своей главной задаче. Первой мыслью Мартина было поднять братьев. Но, заметив, что оба они спят особенно глубоко и тяжело, он не стал нарушать их покой и сам без их помощи начал подбрасывать в печь топливо. Однако дрова, которые он клал, видимо, были сырые и негодные, потому что пламя не только не разгоралось, а, напротив, стало чахнуть. Тогда Мартин пошел взять из запаса сучья, тщательно нарезанные и нарочно высушенные для такого случая, но когда он возвратился, огонь уже совсем погас. Это была большая беда, которая грозила свести на нет их труд за несколько дней. Обозленный и огорченный, страж принялся высекать огонь, чтобы снова растопить печь, но трут оказался влажным, и здесь у Мартина тоже ничего не вышло. Он уже собирался разбудить братьев, потому что дело не терпело отлагательства, как вдруг заметил вспышки света, замелькавшие не только в окне, но и сквозь все щели грубо сколоченной хижины, и ему представилось то же видение, которое раньше испугало сперва одного, а затем и другого брата. Прежде всего парню пришло в голову, что к ним забрались Мюллергаузеры, их соперники по ремеслу, с которыми у них было много стычек, и хотят украсть их дрова. Он решил разбудить братьев и наказать наглых грабителей. Но, подумав и присмотревшись к движениям и повадкам пришельцев, словно сновавших в огне, он отказался от своей догадки и, хотя был маловером в таких делах, заключил, что пред ним сверхъестественное явление. «Ладно, — сказал себе неустрашимый житель лесов, — люди это или дьяволы предаются там таким странным обрядам, а я пойду и попрошу у них огонька, чтобы снова растопить нашу печь». От мысли разбудить братьев он тоже отказался. Существовало поверье, что такие приключения, как то, в которое он собирался пуститься, бывают успешны только в том случае, когда человек один. К тому же он боялся, что братья с их мелочной осторожностью помешают ему заняться расследованием, на которое он решился. Итак, взяв со стены рогатину, с которой они ходили на кабана, храбрый Мартин Вальдек отправился один.

С таким же успехом, как его брат Георг, но с гораздо большей отвагой, Мартин перешел ручей, поднялся по откосу и настолько приблизился к призрачному обществу, что мог распознать в главной фигуре духа Гарца. Впервые в жизни Мартина прошиб озноб. Но воспоминание о том, что на расстоянии он храбрился и даже мечтал о встрече, которая теперь могла состояться, укрепило в нем пошатнувшуюся смелость, а гордость заменила недостаток решимости, и он довольно твердым шагом направился к костру. И чем ближе он подходил к сборищу вокруг огня, тем более диким, фантастическим и сверхъестественным оно ему представлялось. Он был встречен громким взрывом хохота и нестройных выкриков, которые оглушили его и показались ему жутким сочетанием самых мрачных и унылых звуков, какие можно было вообразить.

— Кто ты? — спросил гигант, придавая своим диким и уродливым чертам торжественный вид, хотя они то и дело подергивались судорогой подавляемого смеха.

— Мартин Вальдек, житель этого леса, — ответил смелый юноша. — А вы кто?

— Король лесных чащ и копей, — ответил дух. — Как ты смеешь соваться в мои тайны?

— Я пришел попросить огня, чтобы разжечь у себя потухшую печь, — храбро ответил Мартин, а затем с решительным видом, в свою очередь, спросил: — Что это у вас за тайное празднество?

— Мы справляем свадьбу Гермеса с Черным Драконом, — вежливо сообщил дух. — Однако возьми огня, за которым пришел, и уходи: смертный, который долго смотрит на нас, не остается в живых.

Молодой угольщик воткнул конец рогатины в большую пылающую головню, которую с трудом поднял. Затем он повернул в сторону своей хижины. Взрывы хохота за его спиной возобновились с утроенной силой и далеко разносились по узкой долине. Когда Мартин вернулся домой, то, как ни был он изумлен всем виденным, первой его заботой было положить головню среди прочего топлива, чтобы получше разжечь огонь в печи. Но после долгих усилий и возни с мехами и кочергой головня, принесенная из костра духов, совсем потухла и не разожгла других. Молодой угольщик повернулся и увидел, что огонь на холме все еще горит, но духи, прежде суетившиеся вокруг него, исчезли. Поняв, что дух подшутил над ним, Мартин дал волю своему необузданному нраву и, решив довести приключение до конца, снова отправился в путь к костру, откуда без помехи со стороны демона принес таким же способом новую горящую головню. И опять ему не удалось разжечь огонь. Безнаказанность подстрекнула его отважиться на третью попытку, и он так же успешно, как и раньше, добрался до костра. Но когда он опять завладел горящей головней и собрался уходить, то услышал суровый нечеловеческий голос, уже говоривший с ним и произнесший теперь слова:

— Не смей возвращаться сюда в четвертый раз!

Попытка разжечь огонь от этой последней головни окончилась так же неудачно, как и предыдущие. Тогда Мартин отказался от безнадежных усилий и опустился на постель из листьев, решив лишь утром сообщить братьям о своем сверхъестественном приключении. От усталости и возбуждения он забылся тяжелым сном и был разбужен громкими возгласами изумления и радости. Его братья, проснувшись, крайне удивились, что огонь потух, и начали перекладывать топливо, чтобы снова растопить печь, как вдруг увидели в золе три огромных слитка металла, в котором, будучи, как и большинство крестьян Гарца, неплохими минералогами, тотчас распознали чистое золото.

Их взаимные радостные поздравления несколько охладил рассказ Мартина о том, как ему досталось сокровище; собственные ночные впечатления братьев заставили их полностью поверить ему. Но они не могли устоять против искушения разделить с братом его богатство. Действуя теперь как глава рода, Мартин Вальдек начал скупать земли и леса, построил замок, раздобыл себе дворянскую грамоту и, к великому негодованию древней аристократии края, утвердился во всех правах человека знатного рода. Его храбрость на войне и в частных распрях, а также многочисленность находившейся у него на жалованье челяди некоторое время помогали ему поддерживать свое положение, несмотря на вражду, возбужденную его внезапным возвышением и непомерностью его притязаний.

А потом судьба Мартина Вальдека, как и многих других, показала, сколь трудно смертным предвидеть воздействие мгновенного обогащения на их душу. Дурные наклонности в его натуре, сдерживаемые и подавляемые бедностью, теперь, когда появились всякие соблазны и возможности им предаться, созрели и принесли свои ядовитые плоды. Грех один не ходит. Поэтому одна страсть побуждала в Мартине другую. Скупость вела за собой высокомерие, а высокомерие приводило к жестокости и властолюбию. Нрав Вальдека, всегда дерзкий и смелый, а после обогащения ставший особенно резким и надменным, скоро сделал его ненавистным не только дворянам, но и людям более низкого звания, которые с двойной неприязнью смотрели, как обременительными для них правами, принадлежащими имперской феодальной знати, безжалостно пользуется человек, поднявшийся из самых низов народа. О пережитом им приключении, как тщательно он его ни скрывал, поползли слухи, и духовенство не замедлило заклеймить его как колдуна и приспешника дьявола, негодяя, который, приобретя таким странным способом огромный клад, не счел нужным освятить его, отдав значительную часть на нужды церкви. Окруженный враждебными ему людьми и общественными силами, измученный бесконечными междоусобными стычками и находящийся под угрозой отлучения от церкви, Мартин Вальдек, или барон фон Вальдек, как мы теперь должны его называть, часто горько жалел о трудах и радостях тех лет, когда он был беден и никто не завидовал ему. Но при всем этом храбрость его не изменяла ему и даже как будто возрастала по мере того, как вокруг него сгущались опасные тучи, пока случай не ускорил его падения.

Владетельный герцог Брауншвейгский велел объявить, что состоится торжественный турнир, на который приглашаются все немецкие дворяне, происходящие от свободных и достойных предков, и Мартин Вальдек, великолепно вооруженный, в сопровождении обоих братьев, а также пышно разодетой свиты, имел наглость появиться среди местного рыцарства и потребовать, чтобы его занесли в списки участников. Но все сочли, что этим он переполнил меру дерзости. Тысячи голосов закричали:

— Мы не желаем, чтобы безродный угольщик вмешивался в игры нашего рыцарства!

Разъяренный до исступления, Мартин выхватил меч и насмерть зарубил герольда, который, согласно единодушной воле собравшихся, воспротивился занесению его в списки. Сотни мечей обнажились, чтобы отомстить за преступление, которое в те дни считалось самым тяжким после святотатства и цареубийства. Вальдек оборонялся как лев, ко его схватили и подвергли на месте суду турнирных судей. Как нарушителя мира в землях его государя и убийцу неприкосновенной особы герольда, его приговорили к отсечению правой руки, позорному лишению дворянского звания, которого он был недостоин, и изгнанию из города. После того как с его одежды сорвали геральдические знаки, а самого изувечили, как предписывал суровый приговор, несчастная жертва честолюбия была отдана на милость черни, которая сначала преследовала Мартина угрозами и бранью, обзывая его чернокнижником и насильником, а затем начала избивать его. Братья (вся их свита бежала и рассеялась) с трудом отняли его у толпы, которая, насытившись жестокостью, оставила его, полумертвого от потери крови и перенесенных надругательств. Враги в своем озлоблении были так изобретательны, что не позволили братьям увезти Мартина иначе как на такой же тачке, какой они раньше пользовались как угольщики. Братья уложили в нее Мартина на охапку соломы и почти не надеялись достигнуть какого-либо убежища раньше, чем смерть избавит его от страданий.

Когда Вальдеки в таком жалком виде добрались до родных мест и шли ложбиной меж двух гор, они увидели двигавшуюся им навстречу фигуру, которую с первого взгляда приняли за старика. Но по мере приближения незнакомец стал увеличиваться в размерах, плащ спал с его плеч, посох странника превратился в вырванную с корнями сосну, и гигантская фигура гарцского духа прошла мимо них во всем своем ужасном величии. Поравнявшись с тачкой, в которой лежал несчастный Мартин, дух усмехнулся с невыразимым презрением и злобой и спросил страдальца:

— Как тебе нравится огонь, разожженный моими углями?

Неукротимая смелость, казалось, вернула Мартину способность двигаться, которой страх лишил его братьев. Поднявшись в тачке, он нахмурил брови и, сжав кулак, погрозил призраку с выражением яростной ненависти и гнева. Дух исчез с обычным оглушительным и раскатистым хохотом и оставил Мартина Вальдека в изнеможении от исчерпавшего его силы порыва.

Охваченные ужасом, братья свернули со своей тачкой в сторону монастырских башен, показавшихся среди соснового бора сбоку от дороги. Их милосердно принял босоногий и длиннобородый капуцин, и Мартин прожил еще столько, что успел исповедаться — в первый раз со дня своего внезапного обогащения — и получить отпущение грехов от того самого пастыря, которого ровно три года назад помогал выгнать градом камней из поселка Моргенбродт. В трех годах его непрочного благосостояния люди усматривали таинственную связь с числом посещений им призрачного костра на холме.

Тело Мартина Вальдека было погребено в монастыре, где он окончил свои дни. Там же и братья его, став монахами этого ордена, жили и умерли, предаваясь делам милосердия и благочестия. Земли Мартина, на которые никто не притязал, лежали втуне, пока император не отписал их на себя как выморочное владение, а развалины замка, который Вальдек назвал своим именем, до сих пор обходят сторонкой и рудокоп и лесоруб, считая, что там обитают злые духи. Так на примере судьбы Мартина Вальдека были показаны бедствия, связанные со стремительно приобретенным и дурно употребленным богатством.

ГЛАВА XIX

Здесь бурный спор был между капитаном,

Моим кузеном, и воякой этим

Из-за какой не знаю чепухи;

Чины, соперничество да интриги

Военной службы!

«Добрая ссора»

Внимательные слушатели наградили прекрасную рассказчицу приведенного выше предания комплиментами по всем правилам вежливости. Только Олдбок наморщил нос и заметил, что искусство прекрасного автора имеет нечто общее с алхимией, так как мисс Уордор сумела извлечь музыку и ценную мораль из бессодержательной и нелепой легенды.

— Насколько я знаю, сейчас модно восхищаться такими глупыми вымыслами, но что до меня…

Британца сердце, что в груди моей,

Ни духи не страшат, ни стук костей.

— Если разрешите, мой допрый мистер Олденбок, — сказал немец, — мисс Уордор сделала эту историю, как все, к чему она прикасается, ошень изящной. Но фесь рассказ про гарцского духа и про то, как он ходит по пустынным горам с большой сосной фместо трости, венком из зеленых веток на голофе и такой же повязкой на бедрах, верна, как прафда то, что я честни челофек.

— Можно ли спорить при такой гарантии достоверности! — сухо ответил антикварий.

Но в этот миг разговор был прерван появлением нового лица.

Это был красивый молодой человек, лет двадцати пяти, в военной форме. В его внешнем виде и манерах отражалась — быть может, слишком подчеркнуто — принадлежность к воинственной профессии, хотя у благовоспитанного человека профессиональные привычки не должны бросаться в глаза. Большая часть общества немедленно приветствовала его.

— Дорогой Гектор! — сказала мисс Мак-Интайр, вставая, чтобы ответить на его рукопожатие.

— Гектор, сын Приама, откуда ты? — спросил антикварий.

— Из Файфа, мой сюзерен, — ответил молодой воин и продолжал, вежливо поздоровавшись с остальным обществом, в особенности с сэром Артуром и его дочерью: — Направляясь в Монкбарнс, чтобы засвидетельствовать родственникам свое почтение, я узнал от одного из слуг, что найду всех вас здесь, и я рад случаю засвидетельствовать свое почтение стольким друзьям сразу.

— И еще одному новому, мой верный троянец, — сказал Олдбок. — Мистер Ловел, это мой племянник, капитан Мак-Интайр. Гектор, рекомендую тебе мистера Ловела.

Молодой воин острым взглядом окинул Ловела и поклонился сдержанно и не слишком любезно. А так как нашему другу такая холодность показалась почти высокомерной, он поклонился в ответ тоже с ледяным и надменным видом. Таким образом, взаимное предубеждение возникло между ними с самого начала знакомства.

Наблюдения, сделанные Ловелом во время продолжавшейся экскурсии, не могли примирить его с этим добавлением к их обществу. Капитан Мак-Интайр с галантностью, какой и можно было ожидать от его возраста и рода занятий, посвятил себя служению мисс Уордор и при всяком удобном случае оказывал ей знаки внимания. Такое же внимание готов был бы оказать ей и Ловел; он все на свете отдал бы за подобную возможность, но вынужден был воздерживаться, из страха навлечь на себя неудовольствие девушки. То с унылым отчаянием, то с чувством обиды и гнева смотрел он, как красивый молодой офицер присваивает себе права cavalier servente note 112: подает мисс Уордор перчатки, помогает ей надеть шаль, не отходит от нее во время прогулок, спешит устранить малейшие препятствия с ее пути и поддерживает ее, когда тропа становится каменистой и трудной для ходьбы. В разговоре он обращался главным образом к ней, а если условия это допускали, то и только к ней. Ловел отлично знал, что все это могло быть и просто следствием своеобразного эгоизма, побуждающего некоторых современных молодых людей притязать на расположение самой красивой женщины в обществе только для того, чтобы показать, будто другие мужчины не стоят ее внимания. Но ему казалось, что он замечает в поведении капитана Мак-Интайра признаки особой нежности, способные пробудить ревность влюбленного. А мисс Уордор принимала эти знаки внимания. И хотя Ловел в глубине души признавал, что их нельзя было отвергнуть, не выказав некоторого жеманства, все же ее поведение причиняло ему жестокую боль.

Сердечные муки, вызванные этими размышлениями, оказались очень неподходящей приправой к сухим историческим комментариям, которыми Олдбок, требуя особого внимания Ловела, безжалостно преследовал его. Подавляя в себе приступ досады, иногда граничившей с негодованием, Ловел должен был выслушать целый курс лекций о монастырской архитектуре всех стилей — от тяжеловесного саксонского до пышного готического и дальше, до смешанной и сложной архитектуры времен Иакова Первого, когда, по словам Олдбока, все ордера смешались и колонны самого различного вида возвышались рядом или громоздились одни на другие, словно симметрия была забыта, а основы искусства распались, потонув в первозданном хаосе.

— Что может быть мучительнее для сердца, — в экстазе воскликнул Олдбок, — чем зрелище зла, которое мы принуждены созерцать, не имея средств его устранить! — Ловел ответил ему невольным стоном. — Я вижу, мой дорогой юный друг, столь родственный мне по духу, что вы воспринимаете эти уродства почти так же, как я. Случалось ли вам приближаться к ним или встречать их, не испытывая желания разрушить или стереть то, что так позорно?

— Позорно? — эхом повторил Ловел. — В каком отношении позорно?

— Позорно для искусства.

— Где? Почему?

— Например, на портике оксфордских школ, где невежественный зодчий, дикарь и фантазер, счел нужным ценой неимоверных затрат представить все пять архитектурных ордеров на фасаде одного здания.

Таким натиском Олдбок, не ведая о причиняемой им пытке, заставлял Ловела уделять ему долю внимания, подобно тому, как искусный рыболов своей леской управляет судорожными движениями бьющейся в агонии добычи.

Теперь они уже возвращались к тому месту, где оставили экипажи. И трудно сказать, сколько раз на протяжении этого короткого перехода Ловел, изнемогавший от словоизвержения своего почтенного друга, мысленно посылал к дьяволу, — лишь бы тот избавил его от необходимости слушать еще, — все ордера архитектуры в их чистом или искаженном виде, начиная со времен построения Соломонова храма. Но тут произошло небольшое событие, пролившее как бы целительную прохладу в его пылавшую и страждавшую душу.

Мисс Уордор и ее самозваный рыцарь несколько опередили остальных на узкой тропинке, но молодой леди, по-видимому, захотелось присоединиться к прочей компании и прервать tete-a-tete с молодым офицером. Она остановилась и ждала, пока подойдет мистер Олдбок.

— Я хотела спросить вас, мистер Олдбок, к какому времени относятся эти замечательные руины?

Мы были бы несправедливы к savoir faire note 113 мисс Уордор, если бы предположили, что она понимала, какой многословный ответ вызовет ее вопрос. Антикварий, воспрянув, как боевой конь при звуке трубы, немедленно углубился в разбор различных доводов за и против даты 1273 года, которая в недавней публикации о шотландских архитектурных древностях указывалась как год возникновения приората святой Руфи. Он перебрал имена всех приоров, правивших этим учреждением, знатных людей, жертвовавших монастырю земли, и властителей, спящих теперь последним сном в его полуразрушенных стенах. И как фитиль непременно воспламеняется от другого, зажженного поблизости, так баронет, уловив встретившееся в изысканиях Олдбока имя одного из своих предков, начал повествовать о его войнах, победах и трофеях. Это побудило достойного доктора Блеттергаула, при упоминании о пожаловании земель cum decimis inclusis tam vicarriis quam garbalibus, et nunquam antea separatis note 114, пуститься в длинное объяснение по поводу того, как суд истолковал подобный пункт, встретившийся в процессе, когда потребовалось определить, на чей счет следует отнести последнюю прибавку к его окладу. Ораторы, подобно трем скакунам, мчались вперед, мало думая о том, не перебивают ли и не толкают ли они своих соперников. Мистер Олдбок разглагольствовал, баронет декламировал, мистер Блеттергаул бубнил, излагая законы. Латинские термины феодальных дарственных грамот мешались с условным языком геральдики и еще более варварской фразеологией шотландского суда по десятинным делам церкви.

— Это был, — воскликнул Олдбок, говоря о приоре Адемаре, — действительно примерный прелат. И, зная его строгую нравственность, неуклонное соблюдение им епитимий, в сочетании со склонностью к делам благотворения и недугами, неизбежными при его преклонном возрасте и аскетических привычках…

Тут он случайно кашлянул, и сэр Артур ворвался в его речь или, вернее, продолжил ее:

— … его звали в народе дьяволом в латах. Он носил щит с червленым полем и черной повязкой и пал в битве под Вернейлем во Франции, убив шестерых англичан своим собственным…

— … декретом о засвидетельствовании, — говорил пастор, нудно растягивая слова, вначале явно подавленный яростным натиском соперников, но, казалось, не терявший надежды со временем одержать верх в этой борьбе рассказчиков, — декретом о засвидетельствовании, которым стороны признавались пришедшими к соглашению. Свидетельские показания, казалось, были исчерпаны, но тут их стряпчий вошел в суд с ходатайством о заслушании новых показаний под предлогом, будто их сторона может доказать, что окот у их овец обычно происходил на земле, не обложенной десятиной. Это было пустой уловкой, так как…

Но к этому времени баронет и мистер Олдбок успели отдышаться и возобновили свои словоизвержения, отчего три «пряди» разговора, — пользуясь языком канатных мастеров, — снова были сплетены в единую нить неразберихи.

Однако, как ни скучен был этот пестрый жаргон, мисс Уордор, очевидно, предпочитала посвятить свое внимание ему, нежели дать капитану Мак-Интайру возможность вновь завязать с ней частную беседу. Поэтому, выждав некоторое время, он с неудовольствием, ясно написанным на его высокомерном лице, предоставил ей проявлять свой дурной вкус и, взяв под руку сестру, остановился с ней немного позади остального общества.

— Я вижу, Мэри, что твои соседи за время моего отсутствия не стали ни более веселыми, ни менее учеными.

— Нам не хватало твоего терпения и твоей мудрости, чтобы расшевелить нас, Гектор!

— Благодарю, дорогая сестра! Но у вас появилось, если и менее веселое, зато более мудрое добавление к вашему обществу, чем твой недостойный брат. Скажи, пожалуйста, кто этот мистер Ловел, которого наш старый дядюшка сразу так взыскал своим благоволением? Обычно он не столь легко завязывает дружбу с незнакомыми людьми.

— Мистер Ловел, Гектор, держит себя вполне как подобает молодому джентльмену.

— Это значит, что он кланяется, входя в комнату, и носит сюртук, не протертый на локтях?

— Нет, брат, это значит гораздо больше. Это значит, что его манеры и речь свидетельствуют о высоких чувствах и прекрасном воспитании.

— Но я хочу знать, какого он происхождения и какое положение занимает в обществе. И по какому праву он вращается в кругу, в котором, я вижу, он обосновался?

— Если ты хочешь знать, как он стал гостем в Монкбарнсе, тебе надо спросить у дяди, который, вероятно, ответит, что приглашает к себе в дом, кого желает. Если же ты намерен спросить у сэра Артура, то прими ж сведению, что мистер Ловел оказал мисс Уордор и ему огромную услугу.

— Вот оно что! Так эта романтическая история верна? И, может быть, доблестный рыцарь, как подобает в подобных случаях, рассчитывает на руку молодой леди, спасенной им от опасности? Это было бы вполне в романтическом духе. Кстати, мне показалось, что, когда мы с мисс Уордор шли вдвоем, она была необычайно суха со мной и как будто время от времени посматривала, не обижается ли ее галантный кавалер.

— Дорогой Гектор, — сказала сестра, — если ты в самом деле продолжаешь питать какие-либо чувства к мисс Уордор…

— Если, Мэри? Какое тут может быть если?

— … то я считаю твои виды безнадежными.

— А почему безнадежными, моя мудрая сестра? — спросил капитан Мак-Интайр. — Мисс Уордор, при нынешнем положении дел ее отца, не может рассчитывать на большое богатство. А что касается происхождения, то, конечно, имя Мак-Интайров не ниже их имени.

— Видишь ли, Гектор, — возразила сестра, — сэр Артур всегда смотрит на нас как на членов семейства Монкбарнса.

— Сэр Артур волен смотреть, как ему нравится, — презрительно ответил горец. — Но всякий здравомыслящий человек знает, что общественное положение жены зависит от мужа и что родословная моего отца, в которой пятнадцать незапятнанных предков, должна была облагородить мою мать, хотя бы ее жилы были полны типографских чернил.

— Ради бога, Гектор, — остановила его встревоженная сестра, — будь осторожен! Стоит кому-нибудь подслушать и по нескромности или ради выгоды передать дяде всего одну такую фразу, и ты навсегда лишишься его расположения и всяких шансов наследовать его имение.

— Пусть так, — ответил беспечный молодой человек. — Я принадлежу к людям той профессии, без которой мир никак не мог обойтись раньше и еще меньше захочет обходиться в ближайшие полстолетия. И пусть мой почтенный старый дядя, если ему угодно, привяжет свое почтенное имение и свое плебейское имя к тесемкам твоего передника, Мэри, и выходи, если тебе охота, замуж за этого нового дядиного любимца, и живите вы оба, с благословения неба, тихой, мирной, размеренной жизнью! Я избрал свой жребий и не собираюсь никому прислуживать ради наследства, которое должно быть моим по праву рождения.

Мисс Мак-Интайр положила руку на рукав брата, умоляя его умерить свою горячность.

— Кто вредит или стремится тебе вредить? Только твой необузданный нрав! Каким опасностям бросаешь ты вызов? Только тем, которые сам на себя накликаешь. Дядя всегда был к нам отечески добр. Отчего же предполагать, что в дальнейшем он будет держать себя иначе, чем держал себя с тех пор, как мы остались сиротами на его попечении?

— Он превосходный старик, это я должен признать, — ответил капитан, — и я бываю очень недоволен собой, если случайно его обижу. Но его вечные разглагольствования на темы, не стоящие выеденного яйца, его исследования, посвященные разбитым кувшинам и мискам и отслужившим свой век набойникам для табака, выводят меня из терпения. Во мне, должен признаться, сестра, есть что-то от Хотспера.

— Слишком много, слишком много, брат! В какие рискованные и, прости, иногда не слишком почетные положения ставят тебя твоя строптивость и вспыльчивость! Смотри, чтобы подобные тучи не омрачили то время, которое ты собираешься здесь провести, и пусть наш старый благодетель видит своего родственника таким, каков он есть, — великодушным, приветливым и веселым, без грубости, упрямства и опрометчивости.

— Ну ладно, — ответил капитан Мак-Интайр. — Принимаю твои указания. Моим правилом станут хорошие манеры. И я буду вежлив с твоим новым другом. Кстати, я должен поговорить с этим мистером Ловелом.

С этим решением, в то время вполне искренним, он присоединился к группе, шедшей впереди. Тройная лекция уже окончилась, и сэр Артур говорил о заграничных новостях и о политическом и военном положении страны — темы, в которых каждый мужчина считает себя компетентным. Было упомянуто происходившее в прошлом году сражение, и Ловел, случайно вступивший в разговор, сделал какое-то замечание, в точности которого капитан Мак-Интайр не был убежден, что и высказал самым вежливым образом.

— Тебе придется признать, что ты не прав, Гектор, — сказал его дядя, — хотя я не знаю человека, который бы столь неохотно уступал в споре. Но ты в то время был в Англии, а мистер Ловел, вероятно, участвовал в этом деле.

— Значит, я говорю с военным человеком? — сказал Мак-Интайр. — Разрешите спросить, в каком полку вы состоите, мистер Ловел?

Мистер Ловел назвал номер полка.

— Как странно, что мы с вами не встречались раньше, мистер Ловел. Я очень хорошо знаю ваш полк и в разное время служил в нем.

Ловел покраснел.

— Я уже довольно давно не был в полку. Последнюю кампанию я проделал при штабе генерала***.

— Вот как! Это еще более удивительно. Ибо, если я и не служил под прямым начальством генерала ***, все же мне известны имена офицеров, занимавших при нем различные посты, и я не припоминаю имени Ловела.

При этом замечании Ловел вновь покраснел, и так сильно, что обратил на себя внимание всего общества. Послышался презрительный смех, по-видимому знаменовавший торжество капитана Мак-Интайра.

— Тут что-то странное, — пробормотал про себя Олдбок, — но я не отступлюсь так легко от моего феникса в образе дорожного попутчика: все его поступки, речь и манеры выдают джентльмена.

Тем временем Ловел достал бумажник, извлек из него письмо и, вынув его из конверта, протянул Мак-Интайру.

— Надо полагать, что почерк генерала вам известен. Признаюсь, что мне не совсем удобно показывать эти преувеличенные выражения его уважения ко мне.

Письмо содержало очень теплые слова признательности генерала за недавнее выполнение какого-то военного поручения. Капитан Мак-Интайр, пробежав глазами письмо, не мог отрицать, что оно написано генералом, но сухо заметил, возвращая его, что не видел адреса.

— Адрес, капитан Мак-Интайр, — таким же тоном ответил Ловел, — будет в вашем распоряжении, как только вы соблаговолите обратиться ко мне.

— Я, конечно, не премину это сделать, — ответил воин.

— Бросьте, бросьте! — воскликнул Олдбок. — Что все это значит? Затесалась меж нами Хайрен? Прошу вас, юноши, не обижать друг друга. Неужели вы явились с театра войны для того, чтобы затевать междоусобицы в нашей мирной стране? Вы что, щенки-бульдоги, которые, как только беднягу быка уберут с арены, вцепляются друг в друга и хватают за икры ни в чем не повинных зрителей?

Сэр Артур выразил надежду на то, что молодые джентльмены не забудутся настолько, чтобы горячиться из-за такого пустяка, как конверт от письма.

Оба противника отрицали такое намерение и, с краской в лице и сверкающими глазами, заявили, что ни разу в жизни не были более хладнокровны. Все же на собравшихся явно повеяло холодком. После этой сцены все говорили только ради того, чтобы поддержать настроение, и Ловел, воображая себя предметом неприязненных и подозрительных взглядов остальных участников компании и чувствуя, что его уклончивые ответы дают им право относиться к нему с затаенным сомнением, принял геройское решение пожертвовать удовольствием провести день в Нокуинноке.

Поэтому он пожаловался на сильную головную боль, якобы вызванную зноем, от которого он отвык за время своей болезни, и по всей форме принес извинение сэру Артуру, а последний, прислушиваясь более к подозрению, заглушавшему голос благодарности за прежние услуги, отговаривал его лишь в той мере, какой требовали правила благовоспитанности.

Когда Ловел прощался с дамами, мисс Уордор показалась ему более встревоженной, чем раньше. Быстрым, заметным только для Ловела взглядом в сторону капитана Мак-Интайра она указала на причину своего беспокойства и, сильно понизив голос, выразила надежду, что мистер Ловел лишает их своего приятного общества не ради какого-либо менее приятного свидания.

— Нет, тут причина совсем иная, — заверил он ее. — Все дело в недомогании, которое в последнее время иногда преследует меня.

— Лучшее средство в таких случаях осторожность, и я… как и все друзья мистера Ловела, надеюсь, что он не станет им пренебрегать.

Ловел низко поклонился и густо покраснел, а мисс Уордор, словно чувствуя, что сказала лишнее, повернулась и села в коляску. После этого Ловелу предстояло проститься с Олдбоком, который с помощью Кексона уже приводил в порядок свой парик и чистил сюртук, носивший следы ходьбы по крутой и узкой троте.

— Что такое? — воскликнул Олдбок. — Неужели вы покинете нас из-за нескромного любопытства и горячности Гектора? Да ведь это просто пустоголовый мальчишка. Он был избалованным ребенком еще на руках у няньки и швырял мне в голову погремушки, если я отказывался дать ему кусок сахара. Вы слишком разумный человек, чтобы считаться с таким задирой. Aequam servare mentem note 115 — гласит девиз нашего друга Горация. Я дам Гектору взбучку и все это улажу.

Но Ловел настаивал на своем решении возвратиться в Фейрпорт.

Тогда антикварий сказал более серьезным тоном:

— Остерегайтесь, молодой человек, тех чувств, что сейчас владеют вами. Жизнь дана вам для полезных и высоких целей, она должна быть сохранена, чтобы прославить литературу вашей родины, если только вас не призовет необходимость защищать ее или спасать невинных. Междоусобная война — явление, неизвестное цивилизованному античному миру, и самая мерзкая, нечестивая и жестокая из нелепостей, принесенных ордами древних германцев. Я не хочу больше и слышать о подобных бессмысленных ссорах и покажу вам трактат о дуэлях, который я написал, когда наш городской писец и мэр Маклхейм, присвоив себе права джентльменов, вызвали друг друга. Я подумывал о том, чтобы напечатать свой трактат, подписанный «Pacificator» note 116, но надобность в этом отпала, так как рассмотрением дела занялся городской совет.

— Уверяю вас, дорогой сэр, что между капитаном Мак-Интайром и мною нет ничего, что могло бы потребовать вмешательства столь почтенного учреждения.

— Смотрите, чтобы это было так, иначе я выступлю секундантом от обеих сторон.

С этими словами старый джентльмен уселся в карету, подле которой мисс Мак-Интайр удерживала брата, руководствуясь при этом теми же соображениями, что и владелец задиристого пса, когда опасается, что тот набросится на другого. Но Гектор умудрился обойти все принятые ею меры предосторожности. Вскочив в седло, он медленно ехал за экипажами, пока те не свернули на нокуиннокскую дорогу, а затем повернул коня и, пришпорив его, помчался в обратном направлении.

Через несколько минут он уже поравнялся с Ловелом, который, быть может, предугадав его намерение, ехал шагом. Молодой воин, вспыльчивый от природы и еще разгоряченный стремительной скачкой, внезапно и резко осадил лошадь рядом с Ловелом и, чуть прикоснувшись к шляпе, чрезвычайно высокомерным тоном спросил:

— Как мне понимать, сэр, ваши слова, что ваш адрес в моем распоряжении?

— Очень просто, сэр; мое имя — Ловел, а место жительства в настоящее время — Фейрпорт, как вы можете усмотреть из этой карточки.

— И это все сведения, которые вы намерены мне дать?

— Я не вижу, чтобы вы имели право требовать большего.

— Я нашел вас, сэр, в обществе моей сестры, — произнес молодой капитан, — и я имею право знать, кто допущен в общество мисс Мак-Интайр.

— Я позволю себе оспаривать это право, — таким же высокомерным тоном возразил Ловел. — Вы нашли меня в обществе, которое удовлетворено теми сведениями обо мне, какие я счел нужным сообщить, и вы, посторонний для меня человек, не имеете права на дальнейшие расспросы.

— Мистер Ловел, если вы служили, как говорите…

— Если? — перебил его Ловел. — Если я служил, как говорю?

— Да, сэр, я так выразился. И если вы служили, то должны знать, что обязаны дать мне удовлетворение тем или иным способом.

— Если такова ваша точка зрения, я почту за честь дать вам его, капитан Мак-Интайр, тем способом, как обычно принято между джентльменами.

— Отлично, сэр, — ответил Гектор и, повернув коня, ускакал, чтобы догнать остальное общество.

Отсутствие молодого офицера уже встревожило других, и его сестра, остановив карету, высунулась из окна, недоумевая, куда он запропастился.

— Что с тобой опять? — спросил антикварий. — Носишься сломя голову взад и вперед. Почему ты не едешь рядом с каретой?

— Я забыл перчатку, сэр, — сказал Гектор.

— Забыл перчатку! Вероятно, ты хотел сказать, что отправился бросить ее. Но я примусь за тебя, молодчик! Сегодня ты вернешься со мной в Монкбарнс.

Сказав это, он приказал вознице ехать дальше.

ГЛАВА XX

Коль погрешишь ты ныне против чести,

Ей даже в мыслях не дерзай служить.

Простись теперь с оружьем благородным,

Навеки имя честное солдата

Утратив, как венок лавровый, сбитый

Грозою с недостойного чела.

«Добрая ссора»

На следующий день к мистеру Ловелу рано утром явился с визитом какой-то джентльмен. Мистер Ловел уже встал и был готов принять его. Джентльмен был военный, приятель капитана Мак-Интайра, временно находившийся в Фейрпорте для вербовки солдат. Он и Ловел немного знали друг друга.

— Я полагаю, сэр, — сказал мистер Лесли (так звали посетителя), — что вы догадываетесь, почему мне пришлось так рано вас потревожить.

— Вы, вероятно, с поручением от капитана Мак-Интайра?

— Так точно. Он считает себя оскорбленным тоном вашего вчерашнего отказа отвечать на вопросы, которые он считал себя вправе задавать в отношении некоего джентльмена, близко знакомого с его семьей.

— Разрешите вас спросить, мистер Лесли, были бы вы склонны отвечать на вопросы, заданные так высокомерно и бесцеремонно?

— Пожалуй, нет. И поэтому, зная горячность моего друга Мак-Интайра в подобных случаях, я очень хотел бы выступить в роли примирителя. Зная, что мистер Ловел — настоящий джентльмен, каждый должен искренне желать, чтобы он опроверг всякую клевету, какую возводят на того, чье положение не вполне ясно. Если он позволит мне, в целях дружеского примирения, сообщить капитану Мак-Интайру свое настоящее имя, — ибо мы должны заключить, что имя Ловел вымышленное…

— Простите, сэр, но я не могу согласиться с таким выводом.

— … или по крайней мере, — продолжал Лесли, — указать, что это не то имя, под которым мистер Ловел был всегда известен, — если мистер Ловел будет так добр объяснить это обстоятельство, как, по моему разумению, ему велит долг перед собственной репутацией, то я ручаюсь, что это неприятное дело будет мирно улажено.

— Другими словами, мистер Лесли, если я соглашусь ответить на вопросы, которые никто не имеет права мне задавать и которые теперь заданы мне по требованию капитана Мак-Интайра, то капитан Мак-Интайр согласится считать себя удовлетворенным? Мистер Лесли, по этому вопросу мне остается сказать лишь два слова. Конечно, если бы у меня была тайна, я спокойно мог бы вверить ее вашей чести. Но я не считаю себя обязанным удовлетворять чье бы то ни было любопытство. Капитан Мак-Интайр встретил меня в обществе, которое само по себе для всех, а для него в особенности, может служить порукой тому, что я джентльмен. По моему мнению, он не имеет права идти дальше и допытываться о родословной, ранге и делах незнакомого человека, который, не стремясь к близкому общению с ним или его близкими, случайно пообедал у его дяди или отправился на прогулку с его сестрой.

— В таком случае капитан Мак-Интайр просит сообщить вам, что ваши дальнейшие визиты в Монкбарнс и всякое общение с мисс Мак-Интайр должны быть прекращены, как неприятные для него.

— Я, безусловно, буду посещать мистера Олдбока, когда мне вздумается, — сказал Ловел, — и не стану обращать ни малейшего внимания на угрозы и неудовольствие его племянника. И я слишком уважаю имя молодой леди (да и знакомы-то мы очень мало), чтобы вмешивать его в подобный спор.

— Если таково ваше решение, сэр, — ответил Лесли, — капитан Мак-Интайр предлагает мистеру Ловелу, если он не желает, чтобы его объявили весьма сомнительной личностью, удостоить капитана встречи сегодня же, в семь часов вечера, у боярышника, в лощине, близ развалин монастыря святой Руфи.

— Я непременно явлюсь туда. Есть только одно затруднение: мне надо найти друга, который сопровождал бы меня, а где найти такого в столь короткий срок, не имея в Фейрпорте знакомых… Впрочем, я все равно буду на месте, пусть капитан Мак-Интайр в этом не сомневается.

Лесли взял шляпу и уже дошел до двери, но, видимо, тронутый затруднительным положением Ловела, возвратился и снова обратился к нему:

— Мистер Ловел, во всем этом есть что-то странное, и я не могу уйти, не поговорив с вами подробнее. Несомненно, вы сами сейчас понимаете, как неудобно вам сохранять инкогнито, для которого, я уверен, у вас не может быть причин, несовместимых с честью. Все же эта таинственность помешает вам заручиться содействием друга в таком деликатном деле. Я позволю себе добавить, что многие усмотрят даже некоторое донкихотство в поведении Мак-Интайра, соглашающегося на такую встречу с вами, когда ваша личность и общественное положение окутаны мраком.

— Понимаю намек, мистер Лесли, — ответил Ловел, — и, хотя мог бы обидеться на его резкость, я уверен, что он высказан из дружеских побуждений. Но, по моему мнению, человек, который за то время, что он вращался в определенном обществе, не совершил ничего недостойного или предосудительного, имеет право на все привилегии джентльмена. Что же касается друга, то я надеюсь найти кого-нибудь, кто согласится оказать мне эту услугу. И если он окажется менее опытным, чем можно было бы желать, я уверен, что мои интересы от этого не пострадают, раз от лица моего противника выступаете вы.

— Я в этом уверен, — сказал Лесли, — но для меня самого существенно разделить такую тяжкую ответственность со сведущим помощником. Поэтому разрешите мне указать, что на рейд прибыл пушечный бриг лейтенанта Тэфрила, а сам он проживает у старого Кексона, где сейчас и находится. Мне кажется, вы в такой же мере знакомы с ним, как со мной, и если я сам охотно оказал бы вам требуемую услугу, не будь я приглашен другой стороной, то и он, конечно, согласится по первой вашей просьбе.

— Итак, у боярышника, мистер Лесли, в семь часов вечера. Оружие, я полагаю, пистолеты?

— Совершенно верно. Мак-Интайр выбрал час, когда ему легче всего незаметно отлучиться из Монкбарнса. Он был у меня нынче в пять утра, чтобы возвратиться раньше, чем встанет его дядя. Будьте здоровы, мистер Ловел!

И Лесли вышел из комнаты.

Как и большинство мужчин, Ловел был человеком храбрым. Но никто не может ожидать приближения такого грозного события без внутреннего трепета перед неизвестным. Через несколько часов он может перейти в мир иной и там ответить за поступок, который в более спокойном состоянии показался бы ему недопустимым с религиозной точки зрения, или же он останется блуждать в этом мире, как Каин, с кровью брата на руках. И все это можно предотвратить, сказав одно-единственное слово. Но гордость нашептывала ему, что, если он заговорит теперь, это будет приписано побуждениям, которые унизят его гораздо больше, чем самые позорные причины, какими стали бы объяснять его молчание. Все, в том числе и мисс Уордор, думалось ему, должны будут тогда признать его презренным трусом, давшим от страха перед встречей с капитаном Мак-Интайром то объяснение, от которого он отказывался при спокойных и вежливых уговорах Лесли. Наглое поведение Мак-Интайра, самоуверенность, с какой он ухаживал за мисс Уордор, и крайняя несправедливость, высокомерность и неучтивость требований, предъявленных им совершенно незнакомому человеку, казалось, оправдывали его, Ловела, отказ отвечать на грубые расспросы капитана. Короче говоря, он принял решение, какого и можно было ожидать от столь молодого человека, — не внимать доводам холодного рассудка и последовать велению оскорбленной гордости. После этого он отправился к лейтенанту Тэфрилу.

Лейтенант принял его как благовоспитанный джентльмен и прямодушный моряк. Не без удивления выслушал он подробности дела, предпосланные Ловелом просьбе о том, чтобы лейтенант удостоил своим присутствием его встречу с капитаном Мак-Интайром. Когда он кончил, Тэфрил встал и раза два прошелся по комнате.

— Очень странное стечение обстоятельств, — сказал он, — и, право же…

— Я понимаю, мистер Тэфрил, как мало у меня оснований беспокоить вас подобной просьбой, но неотложность дела лишает меня возможности выбора.

— Разрешите задать вам один вопрос, — сказал моряк, — есть ли в тех обстоятельствах, о которых вы отказываетесь говорить, что-либо такое, чего бы вы стыдились?

— Клянусь честью — нет! И вообще нет ничего, кроме того, что в ближайшее время я надеюсь сделать известным всем на свете.

— Я полагаю, что ваша тайна не связана с ложным стыдом по поводу низкого положения ваших друзей или, быть может, родственников?

— Нет, даю слово, — ответил Ловел.

— Я мало сочувствую подобным предрассудкам, — сказал Тэфрил. — Да и откуда им быть у меня? Ибо, если говорить о моих родственных связях, то я сам, можно сказать, вышел из простых матросов и собираюсь скоро вступить в союз, который свет сочтет довольно низменным, с очень милой девушкой. Я питаю к ней привязанность с тех пор, как мы были близкими соседями и я еще не помышлял об удаче, возвысившей меня по службе.

— Уверяю вас, мистер Тэфрил, — ответил Ловел, — каково бы ни было общественное положение моих родителей, я никогда не подумал бы скрывать его из мелкого тщеславия. Но в настоящее время обстоятельства таковы, что мне неудобно касаться вопроса о моих семейных делах.

— Этого достаточно, — сказал честный моряк. — Дайте мне руку. Я постараюсь сделать для вас все, что могу, хотя это, конечно, неприятная история. Но что из того? После отечества честь первая предъявляет на нас права. Вы человек мужественный, а что касается Гектора Мак-Интайра, то я считаю его, при всем его чванстве и длинной родословной, просто изрядным нахалом. Его отец был солдат и искатель счастья, а я такой же моряк. И он сам, по-видимому, такой же бедняк, зависящий от милости дяди. А ищет ли человек счастья на суше или на море, разница, мне кажется, небольшая.

— Конечно, разницы никакой нет, — подтвердил Ловел.

— Так вот, — сказал его новый союзник, — давайте пообедаем вместе и обсудим подробности поединка. Надеюсь, вы хорошо владеете пистолетом?

— Не слишком, — признался Ловел.

— Вот это жаль! Мак-Интайр слывет метким стрелком.

— Я тоже жалею, — сказал Ловел. — Это плохо для нас обоих, так как, защищаясь, я должен буду целиться как можно лучше.

— Ну хорошо, — сказал Тэфрил. — Я приведу с собой нашего младшего врача; он неплохой хирург, способный отлично заштопать дырку от пули. И я извещу Лесли, — он для армейского лейтенанта очень порядочный малый, — что врач окажет помощь любой стороне. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен в случае несчастного исхода?

— У меня нет особого повода затруднять вас. Но вот в этом футлярчике — ключ от секретера, где хранится моя маленькая тайна. Там лежит всего лишь одно письмо (Ловел приостановился, так как у него на миг сжалось сердце), и я очень прошу вас доставить его лично.

— Понятно, — сказал моряк. — Не смущайтесь, мой друг! Любовь, хранимая в сердце, может увлажнить на миг глаза, когда корабль уходит в бой, и будьте уверены, что, каковы бы ни были ваши распоряжения, Дэн Тэфрил будет смотреть на них как на завещание умирающего брата. Но все это вздор! Надо заняться нашим снаряжением. А в четыре часа мы с вами и моим молодым хирургом пообедаем в «Гербе Грэма», это здесь же — через дорогу.

— Договорились, — промолвил Ловел.

— Договорились, — подтвердил Тэфрил, и на этом беседа окончилась.

Стоял прекрасный летний вечер, и тень одинокого куста боярышника протянулась через узкую зеленую лощину в лесу, окружающем руины монастыря святой Руфи.

Ловел и лейтенант Тэфрил с хирургом прибыли сюда с целями, мало соответствовавшими тихому, мягкому и мирному характеру этого часа и места. Овцы, в пору дневного зноя ютившиеся в расщелинах и вымоинах усыпанного галькой берега или под обнажившимися корнями старых искривленных деревьев, теперь разбрелись по склону холма и дружно принялись за вечернюю еду. Их унылое блеянье и оживляло тишину вечера и в то же время подчеркивало уединенность ландшафта. Тэфрил и Ловел шли, погруженные в беседу. Опасаясь, как бы их не обнаружили, они отослали лошадей в город с вестовым лейтенанта. Противников еще не было. Но когда Ловел и его спутники вышли на лужайку, там на корнях старого боярышника сидела фигура, такая же мощная в своем увядании, как нависшие над ней замшелые, узловатые, но сильные ветви. Это был старый Охилтри.

— Не слишком приятная встреча, — сказал Ловел. — Как нам отделаться от старика?

— Послушай, праотец Адам, — воскликнул Тэфрил, уже много лет знавший нищего, — вот тебе полкроны. Ступай в «Четыре подковы» — ты знаешь эту маленькую гостиницу — и спроси слугу в синей с желтым ливрее. Если его еще нет, подожди, пока он не появится, и скажи ему, что мы будем у его хозяина приблизительно через час. Во всяком случае, подожди там, пока мы не вернемся, и… убирайся поскорее! Ну, живо, выбирай якорь!

— Благодарю вас за милостыню, — сказал Охилтри, пряча монету в карман. — Но, прошу простить меня, мистер Тэфрил, я сейчас не могу пойти по вашему поручению.

— В чем дело? Что тебе мешает?

— Мне надо бы сказать два слова молодому мистеру Ловелу.

— Мне? — удивился Ловел. — Что же тебе нужно сказать? Ну, говори, да покороче!

Нищий отвел его на несколько шагов в сторону.

— Вы ничего не должны лэрду Монкбарнса?

— Должен? Нет. Да к чему ты это? Почему ты так подумал?

— Надо вам сказать, был я нынче у шерифа. Ибо, господи прости, я прохожу через все ворота, как дух неприкаянный. Гляжу, катит туда карета, а в ней сам Монкбарнс! Вижу, лица на нем нет. А ведь из-за пустяков его милость не станет нанимать почтовую карету два дня кряду!

— Хорошо, хорошо! Но мне-то что до этого?

— Сейчас услышите, сейчас услышите! Так вот, Монкбарнс запирается с шерифом, а простые люди пусть, дескать, дожидаются. Вы-то знаете, как это бывает: джентльмены очень вежливы между собой…

— Ради создателя, друг мой! ..

— Вы не можете сразу послать меня к черту, мистер Ловел? Это было бы куда разумнее, чем поминать так сердито создателя.

— Но у меня здесь дела с лейтенантом Тэфрилом.

— Ладно, ладно! Все в свое время, — сказал нищий. — С мистером Дэниелом Тэфрилом я могу говорить запросто. Много я когда-то понаделал ему волчков и кубарей, когда был и токарем и медником.

— Ты или сам спятил, Адам, или хочешь, чтобы спятил я!

— Ни то, ни другое, — объявил Эди, внезапно перестав растягивать слова, как это в обычае у нищих, и заговорил коротко и решительно: — Шериф послал за письмоводителем. Малый довольно болтлив, и я выведал, что ему велено выписать ордер на ваш арест. Я и подумал, уж не хотят ли вас задержать за долги, чтобы вы не скрылись. Все знают, как лэрд не любит, когда ему запускают руку в карман… Но теперь я попридержу язык. Вон там подходят этот мальчик Мак-Интайр и мистер Лесли, и я догадываюсь, что у Монкбарнса на уме было доброе, а у вас — недоброе.

Противники теперь сблизились и обменялись приветствиями с подобающей случаю суровой вежливостью.

— Зачем тут этот старый бродяга? — спросил Мак-Интайр.

— Я старый бродяга, — ответил Эди, — но я и старый солдат вашего отца, так как служил с ним в сорок втором полку.

— Служи где хочешь, но ты не смеешь мешать нам! — прикрикнул на него Мак-Интайр. — Не то… — И он поднял трость in terrorem note 117, хотя и не собирался ударить старика.

Но эта обида пробудила в Охилтри мужество.

— Опустите палку, капитан Мак-Интайр! Я старый солдат, как уже сказал, и готов снести многое от сына вашего отца. Но не троньте меня, пока цел мой посох.

— Хватит, хватит, я был не прав. Да, я был не прав, — произнес Мак-Интайр. — Вот тебе крона и ступай своей дорогой! Ну, что еще?

Старик выпрямился во весь свой могучий рост. В одежде, больше похожей на платье паломника, чем на лохмотья обыкновенного нищего, он казался по росту, манерам и значительности речи и жестов скорее седым пилигримом или отшельником, духовным наставником окружавших его молодых людей, а не предметом их благотворительности. Слова его были так же просты, как весь его облик, и так же смелы и независимы, как его прямая, исполненная достоинства, осанка.

— Зачем вы здесь, молодые люди? — начал он, обращаясь к изумленным слушателям. — Неужели вы пришли в этот благословенный уголок, творение господа, чтобы нарушать его законы? Вы покинули творения человека, дома и города, которые суть лишь прах, как и тот, кто их построил. И вы пришли сюда, на эти мирные холмы, к этим тихим водам, которые останутся здесь, пока стоит земля, пришли, чтобы лишить друг друга жизни. А ведь по законам природы у вас и так слишком малый срок, чтобы дать об этой жизни полный отчет по окончании ее. Ах, господа! Есть ли у вас братья, сестры, отцы, которые пестовали вас, матери, которые рожали вас в муках, друзья, которым вы дороги, как частица их сердца? И вы задумали лишить их детей, братьев, друзей? О-хо-хо! Это неправый бой. Кто победит в нем — тому только хуже будет. Подумайте об этом, дети мои! Я бедняк, но я также старик, и если моя бедность уменьшает вес моего совета, седые волосы и чистое сердце должны увеличивать его в двадцать раз. Идите домой, идите домой, будьте славными мальчиками. Того и гляди на нас француз нападет, тогда уж на вашу долю хватит драки. Может быть, даже старый Эди приковыляет и подыщет себе бугор, чтобы опереть ружье, а потом доживет до того дня, когда сможет сказать, кто из вас лучше сражался за наше правое дело.

Бесстрашная и независимая речь старика, его смелые чувства и грубое, мужественное красноречие произвели впечатление на слушателей, в особенности на секундантов, чья гордость не требовала доведения спора до кровавой развязки. Напротив, они внимательно следили, не представится ли случай примирить противников.

— Ей-богу, мистер Лесли, — сказал Тэфрил, — древний Адам говорит, как оракул. — Наши друзья были вчера очень обозлены и, конечно, очень безрассудны. За это время они могли поостыть, по крайней мере должны были остыть мы, в их интересах. Мне кажется, девизом для обеих сторон должно стать «забыть и простить», чтобы все мы могли пожать друг другу руки, разрядить наши глупые хлопушки в воздух и все вместе отправиться ужинать в «Герб Грэма».

— Я от души желал бы этого, — сказал Лесли, — ибо, кроме большой горячности и раздражительности с обеих сторон, я, признаться, не могу усмотреть никакой разумной причины для ссоры.

— Джентльмены, — холодно произнес Мак-Интайр, — обо всем этом следовало подумать раньше. По моему мнению, если лица, которые зашли в этом деле так далеко, как мы, расстанутся, не заходя еще дальше, они могут очень весело поужинать в «Гербе Грэма», но на другое утро проснутся с репутацией такой же изодранной, как одежда этого нашего приятеля, который удостоил нас совершенно излишним образцом своего красноречия. А я считаю необходимым, чтобы вы приступили к делу без дальнейшего промедления.

— А я, — добавил Ловел, — тоже вовсе не стремлюсь к задержке и тоже прошу джентльменов подготовить все как можно скорее.

— Дети, дети! — закричал старый Охилтри; но, заметив, что его никто не слушает, добавил: — Сумасшедшие, вот кто вы такие! Да падет ваша кровь на ваши же головы!

Старик сошел с лужайки, которую секунданты принялись теперь измерять, и продолжал что-то бормотать про себя с угрюмым негодованием, смешанным с тревогой и острым, хотя и мучительным, любопытством. Не обращая больше никакого внимания на его присутствие и дальнейшие увещания, мистер Лесли и лейтенант приготовили все необходимое для дуэли, и было решено, что оба противника выстрелят, когда мистер Лесли махнет платком.

Раковой знак был дан, и оба выстрелили почти одновременно. Пуля капитана Мак-Интайра лишь оцарапала бок его противника, и то не до крови. Пуля Ловела была нацелена точнее: Мак-Интайр пошатнулся и упал. Приподнявшись на локте, он сразу же закричал:

— Это пустяк, пустяк! .. Дайте другие пистолеты! — Но через мгновение он продолжал уже более слабым голосом: — Кажется, я получил достаточно и, что хуже, боюсь, я этого заслужил. Мистер Ловел — или как бы там вас ни звали — бегите и спасайтесь! .. Будьте все свидетелями, что зачинщиком был я. — Приподнявшись снова, он добавил:

— Вашу руку, Ловел. Я верю, что вы джентльмен… Простите мне мою грубость, а я прощаю вам свою смерть… Бедная моя сестра! ..

Подошел врач, чтобы исполнить свою роль в трагедии, а Ловел стоял, оторопело и растерянно глядя на беду, непосредственной, хотя и невольной причиной которой был он. Нищий схватил его за руку и этим вывел из оцепенения.

— Что же вы стоите и глядите на дело рук ваших? Что с воза упало, то пропало. Сделанного не воротишь! Прочь, прочь отсюда, если хотите спасти свою молодую жизнь от позорной смерти! Смотрите, вон там люди, они пришли слишком поздно, чтобы развести вас, но — увы! — достаточно рано, чтобы потащить вас в тюрьму.

— Он прав, он прав! — воскликнул Тэфрил. — И вам нельзя показываться на шоссе. Оставайтесь до ночи в лесу. Мой бриг к тому времени будет под парусами, и в три часа утра, когда начнется прилив, вас под утесом Масслкрэг будет ждать лодка. Поспешите, ради бога, поспешите!

— Да, бегите! .. Бегите! — повторил раненый, и слова его перемежались судорожными всхлипываниями.

— Идите за мной, — сказал нищий, почти насильно уводя Ловела. — Капитан хорошо придумал. Я сведу вас в укромное местечко, где вас и с ищейками не найдут.

— Ступайте, ступайте! — торопил лейтенант Тэфрил. — Медлить сейчас

— просто безумие!

— Худшим безумием было прийти сюда, — промолвил Ловел, пожимая ему руку. — Прощайте! — И он последовал за Охилтри в глубь леса.

ГЛАВА XXI

Душа у настоятеля была

Дерзка, хитра и жгуча, как огонь.

По колдовским ступеням в ад сойдя,

Он золото, что сатана берег,

Оттуда вынес и хранит в пещерах,

Известных только мне.

«Чудо одного царства»

Ловел почти машинально шел за нищим, который вел его быстрым и решительным шагом сквозь кусты и густой терновник, избегая исхоженных троп и часто оборачиваясь, чтобы прислушаться, нет ли за ними погони. Они то спускались в самое русло потока, то пробирались по узкой и небезопасной тропе, которую овцы (им, по обычному в Шотландии небрежению к этому виду собственности, предоставляют блуждать по зарослям) протоптали по самому краю нависшей над обрывом скалы. Время от времени Ловел мельком видел тропинку, по которой лишь накануне проходил в обществе сэра Артура, антиквария и молодых леди. Как он был тогда подавлен, удручен, обуреваем множеством сомнений, и все же чего бы он не дал теперь, чтобы вернуть себе тогдашнюю чистоту совести, которая одна может уравновесить тысячу бедствий! «И все же, — растерянно соображал он, — даже тогда, когда я не знал за собой никакой вины, когда все меня уважали, я считал себя несчастным. Что же такое я теперь, когда мои руки обагрены кровью этого молодого человека? Чувство гордости, толкнувшее меня на страшное дело, покинуло меня — так, говорят, поступает сам дьявол с теми, кого ему удается соблазнить». Даже чувство его к мисс Уордор на время отступило перед первыми укорами совести, и ему казалось, что он мог бы претерпеть все муки отвергнутой любви ради сознания невиновности в чьей-либо смерти, которое было у него еще утром.

Этим мучительным размышлениям не мешали речи проводника, который продвигался сквозь чащу, то придерживая ветки, чтобы облегчить дорогу спутнику, то призывая его спешить, то что-то невнятно бормоча про себя, по обычаю одиноких и покинутых всеми стариков. Его слова ускользнули бы от ушей Ловела, даже если бы он к ним прислушивался. А кроме того, они были так отрывочны, что не выражали связной мысли. Привычку к такому бормотанию часто можно наблюдать у людей того же возраста и образа жизни, что и старый Эди.

Наконец Ловел, изнемогая от слабости после недавней болезни, от терзавших его угрызений и от необходимости поспевать за проводником по такой неровной тропе, начал мало-помалу отставать и, сделав два-три неверных шага, очутился среди кустарника и подлеска, нависших над пропастью. Здесь, в небольшой расселине скалы, скрывался узкий, как лисья нора, вход в пещеру. Он прятался за листвой старого дуба, который, закрепившись толстыми переплетенными корнями в верхней части щели, выбрасывал ветви почти под прямым углом к утесу, скрывая от глаз все, что находилось за ними. Пещера могла ускользнуть даже от внимания человека, стоявшего непосредственно перед нею, настолько незаметно было ее преддверие, куда вошел нищий. Но внутри пещера была выше и просторнее. Она состояла из двух отдельных галерей, которые, пересекаясь, образовывали крест и указывали на то, что в прошлом здесь было пристанище отшельника. Таких пещер много в разных частях Шотландии. Достаточно назвать хотя бы гортонские пещеры, близ Рослина, в местности, хорошо известной любителям романтических ландшафтов.

Внутри пещеры, у самого выхода, царил тусклый сумрак, который дальше переходил в полную тьму.

— Мало кто знает это место, — сказал старик. — Таких, кроме меня, пожалуй, только двое в живых, это Джинглинг Джок и Лэнг Линкер. И я не раз подумывал о том, что вот я совсем состарюсь, и устану, и больше не в силах буду дышать благословенным божьим воздухом. Приплетусь я тогда сюда, взявши с собой горсть овсяной муки, — а здесь, вы видите, есть чудесная вода; она журчит и каплет и летом и зимой, — и лягу я, вытянусь и буду ждать конца, как старый пес, который волочит свое изношенное и никчемное тело куда-нибудь в кусты или заросли, чтобы ничто живое не смотрело на его отвратительный труп. А потом, когда на одинокой ферме залают собаки, хозяйка прикрикнет на них: «Цыц, пустобрехи, это, верно, старый Эди! » И малые детишки приковыляют к двери, чтобы впустить старика. Голубой Плащ ведь отлично чинил им игрушки. Только никто не услышит больше про Эди!

Нищий повел беспрекословно шедшего за ним Ловела во внутренние разветвления пещеры.

— Здесь есть витая лестница, — сказал Охилтри. — Над этим местом стоит церковь, и лестница ведет к ней. Говорят, будто эту пещеру давным-давно вырыли монахи, чтобы прятать в ней свои богатства. И еще говорят, будто они тут ночами таскали в аббатство вещи, когда не хотели вносить их через главный вход при свете дня. Рассказывают, что один из них стал святым (а может, монахи хотели, чтобы люди так думали) и поселился в этой келье святой Руфи, — так в старину называли пещеру, — и высек в камне лестницу, чтобы подниматься в церковь к богослужению. Лэрд Монкбарнса порассказал бы немало, — он ведь любитель рассказывать, — если бы только знал про это место. Но была ли пещера устроена для человеческих ухищрений или для божьего дела, а только я часто наведывался сюда в прежние дни и видел, что тут делалось, и сам ко многому руку приложил здесь, в темном тайнике. Бывало, хозяйка дивится, чего это петух не будит ее утром, а он, бедняга, уже жарится в этой черной дыре. Эх, эх, бывали дела и похуже. Иной раз до людей долетал шум, который мы поднимали в самом чреве земли, а Сэндерс Эйквуд, тогдашний лесничий, отец теперешнего лесничего Рингана, бродя по лесу и сторожа господскую дичь, видел отсветы у входа в пещеру, мелькавшие сквозь орешник на другом берегу. И какие же истории он потом рассказывал по вечерам про гномов и ведьм, что живут в здешних старых стенах, и про огни, которые видел, и крики, которые слышал, когда весь честной народ спал! Он без конца выкладывал свои чудеса вечером у очага передо мной и другими такими же молодцами, а я не оставался перед ним в долгу и платил старому дурню сказкой за сказку; только я мог бы объяснить все гораздо лучше его. Да, да, это были дни веселые, но полные суетных и темных дел, и справедливо, если те, кто вел легкую и греховную жизнь и в молодости злоупотреблял милосердием божьим, иной раз в старости лишаются его совсем.

В то время как Охилтри тоном, в котором преобладало то восхищение, то раскаяние, повествовал об этих подвигах и проделках давнишней поры своей жизни, его злополучный слушатель сидел на скамье отшельника, высеченной в твердой скале, и был охвачен той вялостью духа и тела, которая обычно следует за событиями, требующими напряжения того и другого. В известной мере причиной его вялости было и недавнее нездоровье, порядком ослабившее его.

— Бедное дитя, — пробормотал старый Эди, — если он поспит в этой сырой дыре, то, может быть, и не проснется или схватит тяжкую болезнь. Не то что наш брат, — мы-то можем спать где угодно, лишь бы брюхо было полно. — Садитесь, мистер Ловел, садитесь, молодой человек! Я так думаю, что молодой капитан выкарабкается. В конце концов не вы первый, с кем случилась такая беда. На моих глазах убивали много людей, и я сам в этом помогал, хоть мы вовсе не ссорились, но если можно убивать людей без всякой ссоры, лишь за то, что они носят не такую кокарду, как у тебя, и говорят на чужом языке, то можно простить и человека, если он убьет своего смертельного врага, когда тот выйдет в поле вооруженный, чтобы убить его самого. Я не говорю, что это хорошо, — боже избави! — или что не грешно отнимать у человека то, чего не можешь вернуть, то есть жизнь, но я говорю, что этот грех может быть прощен, если виновный покается. Грешные мы люди! Только уж поверьте старому седому грешнику, который понял, какой дурной дорогой он шел: Священное писание сулит спасение даже худшим среди нас, лишь бы в нас была жива вера.

Такими крохами утешения и благочестия нищий старался успокоить Ловела и занять его внимание, пока сумерки не сгустились в ночной мрак.

— А теперь, — сказал Охилтри, — я отведу вас в местечко поприятнее; я там частенько сиживал да слушал крик совы в кустах и глядел, как лунный свет пробивается сквозь окна старых развалин. Ночью там никого не может быть, а если бы даже эти негодяи — помощники шерифа да констебли — и хотели искать там чего-нибудь, они это давным-давно сделали. Удивительно, что при всех своих указах и королевских ключах note 118 они такие же трусы, как любой из нас. Случалось мне в свое время нагонять на них страху, когда они подбирались слишком близко! А теперь, благодарение небу, им не за что донимать меня, разве — за то, что я старый человек и нищий. Эта бляха неплохо меня защищает. И потом, знаете ли, мисс Изабелла Уордор — надежная опора. (Ловел вздохнул.) Ну, ну, не падайте духом! Все еще может уладиться. Дайте девушке время разобраться в собственном сердце. Она первая красавица в наших краях и мой добрый друг. Я сейчас прохожу мимо тюрьмы для бродяг так же спокойно, как мимо церкви в день субботний, и к черту пойдет тот, кто тронет теперь хоть волос на голове старого Эди. Когда забреду в город, я шагаю по самой середке панели и прохожу плечо к плечу мимо судьи, словно это не судья, а грязный мальчишка.

Произнося эти слова, нищий в то же время перекладывал груду камней в одном из углов пещеры. Под камнями был вход на лестницу, о которой упоминал Эди, и он стал подниматься по ней. Ловел покорно и молчаливо следовал за ним.

— Воздух-то здесь чистый, — сказал старик. — Об этом позаботились монахи. Они, думается мне, любили дышать полной грудью. Вот и просверлили тут и там дырки наружу. Оттого воздух здесь прохладный и свежий, как капустный лист.

Ловел, в самом деле, убедился, что лестница хорошо проветривается. Узкая, но не длинная и нисколько не разрушенная, она скоро вывела их в тесную галерею, которую монахи умудрились проложить внутри боковой стены алтаря; воздух и свет проникали сюда через отверстия, искусно скрытые под завитками готических орнаментов.

— Этот потайной ход когда-то обходил чуть не все здание, — объяснил нищий, — а потом шел в стене, где, говорит Монкбарнс, была затрапезная (вероятно, Эди подразумевал трапезную), и дальше, до самого дома приора. Видно, он иной раз слушал, что говорили монахи за едой, а потом мог прийти сюда и посмотреть, что они там, внизу, делают да бубнят ли свои псалмы. Ну, и, приглядев, все ли в полном порядке, он мог уйти и привести к себе какую-нибудь красотку. Монахи, если про них не лгут, были по этой части ребята не промах. Но наш брат давно уже положил немало труда, чтобы кое-где подправить ход, а кое-где обрушить его. Мы боялись, как бы кто посторонний не нашел дороги в пещеру. Тогда дело обернулось бы для нас худо и, будьте уверены, у многих наших зачесалась бы шея.

Теперь они достигли места, где галерея расширялась в небольшую круглую площадку, достаточно просторную, чтобы в ней поместилась каменная скамья. Ниша, устроенная прямо напротив нее, вдавалась внутрь алтаря, а так как ее боковые стороны были сделаны решетчатыми, образуя ажурный каменный узор, из нее открывался вид на алтарь во всех направлениях. Эта ниша, рассказывал Эди, вероятно, была сооружена как удобная сторожевая вышка, откуда настоятель, невидимый сам, мог следить за поведением монахов и воочию убеждаться, точно ли они соблюдают те обряды, от которых его избавлял сан. Таких ниш, размещенных вдоль алтарной стены, было несколько, и снизу одну от другой нельзя было отличить, благодаря чему тайный пост, загороженный каменным изваянием святого Михаила, поражающего дракона, и сквозной резьбой вокруг ниши, был совершенно скрыт от наблюдения. Потайной ход, сужаясь до своей первоначальной ширины, когда-то продолжался и за скамьей, однако предусмотрительная осторожность бродяг, посещавших пещеру святой Руфи, побудила их тщательно заделать его тесаными камнями, взятыми из руин.

— Здесь нам будет лучше, — сказал Эди, опускаясь на скамью. Он разостлал подле себя полу своего голубого плаща и пригласил Ловела сесть рядом.

— Здесь нам будет лучше, чем внизу: воздух тут свежий и теплый, а запах кустов в лесу и цветов ползучих растений на полуразрушенных стенах приятнее запаха сырого подземелья. Такие цветы — они особенно часто встречаются среди развалин — слаще всего пахнут ночью. Могут ли ваши ученые, мистер Ловел, дать этому объяснение?

Ловел ответил отрицательно.

— А я думаю, — заметил нищий, — они похожи на людскую доброту — она ведь лучше всего познается в беде. А может, это вроде притчи, которая учит нас не брезговать теми, кто погряз во грехе и проводит дни в горестях, ибо господь посылает благоухание, чтобы скрасить самый темный час, да еще цветы и красивые кусты, чтобы одеть ими развалины. А еще я хотел бы, чтобы какой-нибудь мудрый человек сказал мне, нравится ли небесам то, на что мы отсюда взираем: мягкие и спокойные лунные лучи, что так тихо ложатся на пол этой старой церкви и заглядывают сюда из-за прекрасных колонн и сквозь резные окна и вроде как пляшут на листве темного плюща, когда его колышет дыхание ветерка,

— я хотел бы знать, что приятней небесам: это или прежняя картина, когда здесь пылали лампады да, конечно, свечи и факелы, и царило благолепие, и пахло миром и ладаном, как говорится в Священном писании, и теснились певцы и певицы, и гремели фанфары, и цимбалы, и все прочие музыкальные инструменты, — так вот, было ли это угодно небесам, и не об этих ли пышных церемониях в Писании сказано: «Мерзостны они мне»? И я думаю, мистер Ловел, если бы две такие сокрушенные души, как ваша и моя, сподобились вознести мольбу…

Тут Ловел с беспокойством положил руку на плечо нищего.

— Тсс! .. Я слышал чей-то голос.

— Я туг на ухо, — шепотом ответил Эди. — Но здесь мы, конечно, в безопасности. Откуда шел звук?

Ловел указал на богато украшенную дверь в западном конце здания. Над нею возвышалось резное окно, открывавшее доступ потоку лунного света.

— Это не наши ребята, — так же тихо и осторожно продолжал Эди. — Только двое из них знают про пещеру, а они за много миль отсюда, если все еще продолжают свои земные скитания. Не думаю, чтоб в эту ночную пору сюда заглянули слуги закона. Да и в бабьи сказки про духов я не верю, хоть здесь подходящее для них место. Но смертные или жители иного мира, а они идут сюда: два человека с фонарем!

И правда, пока нищий говорил, две человеческие фигуры заслонили собой вход в церковь, через который только что была видна освещенная луной лужайка, и фонарик, который нес один из пришельцев, бледно замерцал в ясных и сильных лунных лучах, как вечерняя звезда в свете уходящего дня. Прежде всего напрашивалась мысль, что, вопреки заверениям Эди Охилтри, посетителями руин в такой необычный час должны быть представители судебной власти, разыскивающие Ловела. Однако их действия вовсе не подтверждали такого подозрения. Старик, прикоснувшись к Ловелу, шепотом предупредил его, что ему следует сидеть тихо и следить за пришедшими из своего укрытия. Если бы возникла необходимость отступить, к их услугам были потайная лестница и пещера, и они могли бы скрыться в лесу задолго до приближения погони. Поэтому они остались на месте, стараясь не шуметь и с жадным и тревожным любопытством следя за каждым звуком, издаваемым ночными пришельцами, за малейшим их движением.

Пошептавшись между собой, фигуры вышли на середину церкви, и голос, в котором по выговору и оборотам речи Ловел сразу узнал голос Дюстерзивеля, чуть громче, но все же приглушенно, произнес:

— Право ше, мой допрый сэр, не мошет быть лучшего часа для нашей большой цели. Ви убедитесь, мой допрый сэр, что мистер Олденбок говорил сплошную чепуху и что он понимает в нашем деле не больше, чем малий ребенок. Господи помилуй! Он рассчитывает разбогатеть, как шид, за свои шалкие, грязные сто фунтов. А мне на них, честное слово, наплефать, как на сто грошей! Но вам, мой щедрый и увашаемый покрофитель, я открою все секреты искусства и даже тайну великого Пимандера.

— Другой, — прошептал Эди, — видать, сэр Артур Уордор. Больше никто не пришел бы сюда в такой час, да еще с этим немецким мерзавцем. Немец прямо-таки околдовал его: сэр Артур готов поверить, что белое — это черное. Посмотрим, что им тут надо.

Эти слова и тихий голос, каким говорил сэр Артур, помешали Ловелу расслышать его ответ магу, за исключением трех последних — весьма выразительных — слов: «… очень большие расходы… », на что Дюстерзивель тотчас же возразил:

— Расходы — да, конечно, необходими большие расходы. Не рассчитываете ше ви собрать урошай до посева? Расходы — это семена, а сокровища, руда хорошего металла, сундуки с драгоценной посудой — это шатфа, и, честное слово, неплохая. А теперь, сэр Артур, ви посеяли в эту ночь маленькое семечко в десять гиней, — это вроде понюшки табаку, не больше, — и если ви не соберете богатый урошай, — я хочу сказать, богатый для посева с понюшку табаку, ибо, ви сами знаете, во всем долшна быть соразмерность, — больше не назыфайте Германа Дюстерзивеля честным челофеком. А теперь ви видите, мой покровитель — ибо я совсем не хочу скрыфать свою тайну от вас, — ви видите эту серебряную пластинку? Вам изфестно, что луна обходит все знаки зодиака за двадцать восемь дней, это знает каштый ребенок. Так вот, я беру серебряную пластинку, когда луна находится в своем пятнадцатом доме, что во главе Libra note 119, и графирую на одной стороне слова «шедбаршемот шартахан», то есть эмблему духа луны, и делаю рисунок, вроде летящей змеи с голофой индюка. Отлично! А теперь на другой стороне я черчу таблицу луны, в фиде квадрата из дефятки, умноженной на самое себя. На каждой из двух сторон ми имеем восемьдесят одно число при поперечнике дефять. Все это сделано очень точно. Эту пластинку я заставлю служить мне при каштой смене четверти луны. Мои находки будут в пропорции с затратами на серные курения, принимаемые за дефятку, — и составят дефять, умноженное на самое себя. Но сегодня я найду, может быть, лишь дважды или трижды дефять, так как в доме главного влияния есть противодействующая сила.

— Послушайте, Дюстерзивель, — остановил его простодушный баронет,

— не смахивает ли это на колдовство? Я хотя и недостойный, но верный сын епископальной церкви и не хочу иметь никаких дел с нечистым.

— Ну, ну! Во всем этом нет ни капли колдовства, ни единой капли! Все основано на флиянии планет, на симпатии и на власти чисел. Я покажу вам кое-что еще получше. Я не говорю, что все обходится без духа: мы же производим курения. Но, если вам не страшно, он перестанет быть нефидимым.

— Я нисколько не любопытствую увидеть его, — сказал баронет, чье мужество, судя по дрожащему голосу, внезапно несколько поостыло.

— Как жаль, — сказал Дюстерзивель, — а мне хотелось показать вам духа, охраняющего сокровища, подобно сфирепому сторошефому псу. Я ведь знаю, как укрощать его. Так ви не хотите на него взглянуть?

— Нет, не желаю, — с притворным равнодушием ответил баронет. — Мне кажется, у нас мало времени.

— Простите меня, мой покрофитель, но ведь еще нет двенадцати, а двенадцать — это как раз час нашей планеты. И я пока очень хорошо успел бы показать вам духа — просто для удофольствия. Я, видите ли, начерчу внутри круга пятиугольник, это совсем не трудно, и фоскурю в нем серу, и ми с фами будем как в большом крепком замке. Фи будете дершать меч, а я произнесу необходимые слова. И тогда перед фашими глазами эта сплошная стена раскроется, как городские ворота, а тогда… одну минутку… да… тогда ви увидите прешде фсего оленя, преследуемого тремя черными борзыми, и они повалят его, как это бивает на парадной охоте курфюрста, а затем филезет безобразный и злой маленький негр и отнимет у них оленя, а потом — пуф! — все исчезнет, и фи услышите звук рога, такой громкий, что загремят все руины, честное слово! Рога сыграют охотничью песню, да так прекрасно, не хуже, чем у вашего Фишера на гобое… Ну хорошо! .. Потом выйдет, трубя в рог, герольд — его зовут Эрнгольд, а после этого появится на черном коне великий Пеольфан: его иначе называют Великим Охотником сефера… Но ви вовсе не хотите увидеть все это? note 120

— Отчего же, я не боюсь, — ответил бедный баронет, — если… я хочу сказать… Не происходят ли в таких случаях какие-нибудь большие несчастья?

— О, несчастья? Никаких! Но иногда, если круг начерчен не очень точно или если зритель — шалкий трус и не дершит крепко меч, напрафив его прямо на Великого Охотника, тот может воспользоваться этим, витащить заклинателя из круга и задушить его. Это бивает.

— Тогда, знаете ли, Дюстерзивель, при всем доверии к моему мужеству и вашему искусству, мы обойдемся без этого духа и займемся нашим сегодняшним делом!

— От всей души… Мне совершенно все равно, а кстати, пришло и время. Подержите меч, пока я разожгу эти… как вы их называете — лючинки.

И Дюстерзивель тут же зажег горсточку щепок, смазанных каким-то смолистым веществом, от которого они ярко запылали. Когда же пламя разгорелось с полной силой и на мгновение осветило развалины, немец бросил в огонь щепотку каких-то благовоний, сразу же распространивших сильный и острый запах. Заклинатель и его ученик оба закашлялись и расчихались вовсю. Пахучие испарения поплыли между колонн здания, проникая во все уголки, и оказали такое же действие на нищего и Ловела.

— Что это — эхо? — спросил баронет, пораженный донесшимся сверху раскатистым звуком. — Или, может быть, — продолжал он, придвигаясь поближе к заклинателю, — это дух, о котором вы толковали, насмехается над нашим покушением на спрятанное сокровище?

— Н-нет, — пробормотал немец, уже готовый разделить ужас своего ученика. — Надеюсь, что нет!

Тут громкий взрыв чиханья, которое нищий не мог подавить и которое никак нельзя было объяснить замиранием эха, — чиханья, сопровождаемого хриплым глухим кашлем, — привел обоих кладоискателей в окончательное замешательство.

— Боже, помилуй нас! — воскликнул баронет.

— Alle guten Geister loben den Herrn! note 121 — подхватил объятый ужасом чародей. — Я начинаю думать, — продолжал он, помолчав, — что нам лучше будет действовать при днефном свете, а теперь лучше уйти.

— Ах вы, подлый обманщик! — возмутился баронет, в котором слова немца пробудили подозрение, пересилившее в нем ужас, так как оно было порождено предчувствием близкого разорения. — Дрянной шут, это опять какой-то фокус, за которым вы прячетесь от выполнения обещаний, как делали уже много раз. Но перед лицом неба говорю вам: нынче ночью я узнаю, ради чего я позволял вам дурачить и грабить меня. Продолжайте же, пусть является хоть фея, хоть дьявол, а вы покажете мне сокровище или признаете себя подлецом и самозванцем, не то, клянусь гневом отчаявшегося и разоренного человека, я отправлю вас туда, где вы увидите сколько угодно духов!

Заклинатель, дрожа от ужаса перед сверхъестественными существами, которыми он считал себя окруженным, и страшась за свою жизнь, которая была в руках доведенного до отчаяния баронета, мог лишь пробормотать:

— Мой покрофитель, это не самое лучшее обхождение! Учтите, мой почтенный сэр, что духи…

Тут Эди, который начал входить в роль, соответствовавшую этой сцене, издал необычайный рев, представлявший собой усиление и удлинение его обычных жалобных завываний при вымаливании милостыни, и Дюстерзивель бросился на колени.

— Дорогой сэр Артур, пойдемте или же отпустите меня!

— Нет, обманщик и негодяй, — ответил сэр Артур, вынимая из ножен меч, принесенный им для заклинаний, — эти увертки вам не помогут. Монкбарнс давно предостерегал меня против ваших мошеннических фокусов. Я должен увидеть клад, прежде чем вы двинетесь с места, или я заставлю вас признаться в обмане. А не то, даю слово, я проткну вас этим мечом, хотя бы вокруг нас поднялись все духи загробного мира!

— Ради милости неба, будьте терпеливи, мой уважаемый покрофитель, и вам достанутся все сокровища, которые мне известны. Вот увидите, только не говорите о духах — это их сердит.

Тут Эди Охилтри приготовился издать новый вой, но его удержал Ловел, который начал следить за происходившим с большим вниманием, так как заметил, каким отчаянным гневом обуян сэр Артур. Дюстерзивель, в жестоком страхе перед неистовым духам и перед разъяренным сэром Артуром, играл роль заклинателя из рук вон плохо. Он боялся придать себе самоуверенный вид, необходимый, чтобы обмануть баронета, так как опасался рассердить невидимый источник своей тревоги. Закатывая глаза, он бормотал и лепетал немецкие заклинания, гримасничая и извиваясь всем телом — больше под действием ужаса, чем в целях обмана, и наконец направился в один из углов здания, где на земле лежал плоский камень с высеченным барельефом, изображавшим простертого воина.

— Мой покрофитель, — пробормотал он, обращаясь к сэру Артуру, — это здесь. Помилуй нас боше!

Сэр Артур, который после первой минуты суеверного страха, казалось, собрал всю свою решимость, чтобы довести приключение до конца, помог магу перевернуть камень. С помощью принесенного немцем лома они совместными усилиями справились, хотя и не без труда, с этой задачей. Никакой сверхъестественный свет не брызнул из глубины, чтобы указать подземное сокровище, и никакой дух — ни земной, ни адский — не появился. Но после того, как Дюстерзивель с великим трепетом несколько раз ударил киркой и торопливо выбросил наверх одну или две лопаты земли (они с баронетом захватили с собой необходимые землекопные орудия), внизу что-то звякнуло, словно упало что-то металлическое, и Дюстерзивель поспешно схватил предмет, который произвел этот звук и который его лопата выбросила вместе с землей.

— Даю вам честное слово, мой покрофитель, это все, больше ничего нет… Я хочу сказать, это все, что ми сегодня могли сделать.

Он боязливо огляделся кругом, будто стараясь разглядеть, из какого угла появится мститель, чтобы наказать его за обман.

— Покажите! — сказал сэр Артур и затем повторил еще более сурово:

— Я хочу удостовериться. Я поверю только своим глазам.

Он поднес находку к свету фонаря. Это был небольшой сосуд. Ловел на расстоянии не мог ясно различить его форму, но, судя по восклицанию баронета, который сейчас же раскрыл его, он был полон монет.

— Эге, — обрадовался баронет, — нам таки повезло! И если эта находка предвещает соответственный успех при большем размахе работ, этим следует заняться. Уже истраченные шестьсот золотых, если их присчитать к прочим срочным обязательствам, были бы для меня верным разорением. Если вы думаете, что мы можем отвести эту угрозу, повторив наш опыт, — например, после новолуния, — я уж как-нибудь наскребу необходимые средства.

— Ох, мой допрый покрофитель, не говорите об этом сейчас, — взмолился Дюстерзивель, — а помогите мне улошить на место камень, и пойдем отсюда!

Так они и сделали. Как только плита была возвращена на место, заклинатель увлек сэра Артура, — который теперь снова доверился его руководству, — прочь от того места, где нечистая совесть и суеверный страх немца рисовали ему духов, притаившихся за каждой колонной, чтобы покарать его за гнусный обман.

— Видано ли что-нибудь подобное! — сказал Эди, когда двое кладоискателей, подобно теням, исчезли за дверью, через которую раньше вошли. — Видела ли хоть одна душа что-либо подобное! Как бы помочь этому несчастному дураку-баронету? .. А удивительно все-таки, как он нынче расхрабрился! Не ожидал я от него такой прыти. Похоже было, что он и вправду сейчас проткнет этого мерзавца своей железиной. Да, сэр Артур был не так храбр в тот вечер на «Переднике Бесси». Но сейчас в нем вскипела кровь, а мне не раз случалось видеть, как люди в гневе могли убить человека, а в другое время вели себя точь-в-точь, как баронет под Коровьим Рогом. Однако что же нам делать?

— Мне кажется, — сказал Ловел, — что его доверие к проходимцу полностью восстановлено этим обманом, который, несомненно, был подготовлен заранее.

— Вы о чем? О деньгах? Еще бы! Такие штуки он мастер подстраивать! Кто сам спрятал, тот и находит. Подлец решил обобрать баронета до последней гинеи, а потом удрать на родину. Хотелось бы мне быть на месте в день стрижки нашей овечки и хорошенько съездить мошенника посохом. Он, наверно, счел бы это за благословение, посланное ему каким-нибудь мертвым аббатом. Но не надо торопиться. Верх берет не тот, кто сильнее, а тот, кто ловчее владеет клинком. Я еще как-нибудь доберусь до него.

— А что, если известить мистера Олдбока? — предложил Ловел.

— Вот уж не знаю. Монкбарнс и сэр Артур одного поля ягода, хотя часто и спорят. Иной раз советы Монкбарнса доходят до баронета, а бывает, что тот готов чихать на мистера Олдбока, вроде как на меня. Монкбарнс кое в чем не слишком умен. Он готов принять стертый грош за древнюю римскую монету или канаву за лагерь, как уж ему наболтают. Я сам, случалось, выдумывал что-нибудь и водил его за нос, прости господи! Но у него нет снисхождения к другим людям. Он рад тыкать им в нос их глупость, будто у него мало своей. Монкбарнс готов уши развесить, когда вы начинаете рассказывать ему сказки про Уоллеса, Гарри Слепого или Дэви Линдсея, но перед ним и заикаться нельзя о духах и феях, о призраках, что бродят по земле, и о всякой другой чертовщине. Он уже раз чуть не выбросил в окно Кексона (да еще и свой лучший парик вслед за ним) за то, что старик уверял, будто видел духа на холмике, поросшем болиголовом. Так вот, если мы пойдем к нему, он ощетинится, и выйдет больше вреда, чем пользы. Олдбок уже раза два пробовал говорить с сэром Артуром насчет рудника, но только чем больше Монкбарнс предостерегал его, тем глубже сэр Артур как нарочно увязал в этом деле.

— А не сообщить ли обо всем мисс Уордор?

— Что вы! Ну как бедняжка может помешать отцу делать, что ему нравится? Да и чем это поможет? В округе известно об этих шестистах фунтах, и поговаривают, что какой-то стряпчий в Эдинбурге готов пустить в дело шпоры закона и вонзить их в бока сэру Артуру, чтоб заставить его уплатить. А если ему платить нечем, он должен либо садиться в тюрьму, либо бежать за границу. Он теперь совсем отчаялся и хватается за соломинку, лишь бы спастись от гибели. Так стоит ли мучить бедную девушку, раз она ничего не может поделать? А сказать по правде, не хотел бы я раскрывать тайну этого места. И потом, сами видите, очень удобно иметь убежище, и хотя мне самому оно сейчас ни к чему и, я надеюсь, по божьей милости, никогда больше не понадобится, все же нельзя знать, какое может встретиться искушение… Ну и мне было б не по нутру, если б кто-нибудь проведал об этом уголке. Говорят ведь: «Храни вещь семь лет; на восьмой годок увидишь в ней прок». Так что, может, пещера мне еще пригодится либо для себя, либо для кого другого.

Этот довод, которому Эди Охилтри, по старой привычке, несмотря на сохранившуюся в нем крупицу добродетели и благочестия, придавал большое значение, Ловелу было не слишком удобно оспаривать: ведь он сам в эту минуту извлекал пользу из тайны, которую старик так ревниво оберегал.

Впрочем, весь этот эпизод оказал на Ловела благоприятное воздействие, так как отвлек его мысли от несчастий минувшего вечера и пробудил в нем некоторый прилив энергии, парализованной всем пережитым. Теперь он рассудил, что опасная рака не должна быть непременно смертельной, а ведь его увели прочь еще до того, как врач высказал свое мнение о состоянии капитана Мак-Интайра. И даже при худшем исходе у него, Ловела, остаются обязанности на земле, которые, если и не вернут ему душевного спокойствия и сознания невиновности, все же придадут смысл его существованию и в то же время направят его жизнь на добрые дела.

Таковы были чувства Ловела, когда, по расчетам Эди, — который по одному ему известным правилам наблюдал небесные тела и не нуждался в часах или хронометре, — настало время покинуть убежище и направиться к берегу, чтобы встретить, как было условлено, шлюпку Тэфрила.

Они ушли тем же ходом, которым пришли к тайному наблюдательному пункту приора, и, когда выбрались из пещеры в лес, птицы уже щебетали и пели, возвещая, что занялся новый день. Об этом говорили и легкие янтарные облака, показавшиеся над морем, как только путники, выйдя из зарослей, увидели перед собой открытый горизонт. Когда говорят, что утро дружественно музам, вероятно, подразумевают его воздействие на воображение и чувства людей. И даже те, кто, подобно Ловелу, провел бессонную и тревожную ночь, черпают в утреннем ветре силу и бодрость духа и тела. Итак, с новым приливом энергии Ловел, ведомый верным Эди, шел, стряхивая с себя росу, через дюны, отделявшие «угодье святой Руфи», как в народе называли леса вокруг развалин, до берега моря.

Первый яркий луч солнечного диска, поднявшегося над океаном, осветил дрейфовавший поблизости небольшой пушечный бриг, а у берега — уже ожидавшую шлюпку. Сам Тэфрил, закутанный в морской плащ, сидел на корме. Увидев приближавшихся нищего и Ловела, он выскочил на берег, сердечно пожал последнему руку и просил его не унывать.

— Рана Мак-Интайра, — сказал он, — серьезна, но далеко не безнадежна. (Багаж Ловела, заботами лейтенанта, был потихоньку переправлен на борт брига.) Я уверен, — добавил Тэфрил, — что, если вы согласитесь погостить на бриге, недолгий рейс, быть может, будет единственным неприятным для вас следствием поединка. Что касается меня, то мое время и мои действия в значительной мере зависят от меня самого, за исключением того, что я должен оставаться на своем посту.

— О наших дальнейших шагах мы поговорим на борту, — предложил Ловел.

Затем, повернувшись к Эди, он попытался сунуть ему в руку деньги.

— Мне кажется, — сказал Эди, возвращая монеты, — все здесь либо спятили, либо дали слово подорвать мое дело. Говорят же, что от избытка воды и мельник тонет. За последнее время мне предлагали больше золота, чем я видел за всю жизнь. Оставьте себе деньги, молодой человек! Вам они еще понадобятся. А мне они не нужны. Одежде моей цена невелика, но я каждый год получаю голубой плащ и столько грошей, сколько лет королю, благослови его бог. Вы знаете, капитан Тэфрил, что мы с вами служим одному хозяину. Он заботится о вашем снаряжении и довольствии, меня же кормят в округе все, кого я попрошу. А выдастся черный день — я могу погулять и не евши, потому как у меня правило — никогда еду не покупать. Так что деньги мне нужны только на табачок — покурить или понюхать, да еще, может, пропустить стаканчик в холодный день, хотя вообще-то я не пью, а то плохой бы я был бродяга. Возьмите, значит, ваше золото и дайте мне шиллинг, белый как лилия!

В своих причудах, которые он считал неотделимыми от понятия о чести профессионального бродяги, Эди был тверд как кремень и глух к самым красноречивым увещаниям. Поэтому Ловелу ничего не оставалось, как сунуть свой дар обратно в карман и дружески попрощаться с нищим, пожав ему руку и заверив его в своей искренней признательности за оказанные в эту ночь важные услуги. В то же время он настоятельно просил Эди молчать о том, чему они были свидетелями в эту ночь.

— Можете в этом не сомневаться, — ответил Охилтри. — Я всю жизнь помалкивал про пещеру, хотя навидался там удивительных вещей.

Шлюпка отошла от берега. Старик смотрел, как под ударами весел шести сильных гребцов она быстро приближалась к бригу, и Ловел увидел, как Эди в знак прощального приветствия еще раз помахал голубым беретом и потом медленно побрел по пескам, как бы возвращаясь к своим обычным скитаниям.

ГЛАВА XXII

Мудрец Реймонд в подвале запер дверь.

Он не страшится риска и потерь.

Ушли поместья дымом золотым.

Вторая колба лопнула пред ним.

Но если третье выдержит горно,

Заблещет чистым золотом оноnote 122.

Неделю спустя после событий, описанных в предыдущей главе, мистер Олдбок, сойдя однажды к завтраку, увидел, что женщины покинули свой пост, хлеб для главы семейства не поджарен, а серебряный кувшин с пивом, из которого он привык совершать утренние возлияния, не стоит на должном месте.

«Черт бы взял этого вспыльчивого молокососа! — сказал себе антикварий. — Теперь, когда он уже выкарабкивается из опасности, я больше не желаю терпеть такую жизнь. Все идет вверх дном. Похоже, в моем мирном и добропорядочном семействе объявлены какие-то всеобщие сатурналии. Я спрашиваю, где сестра, — никакого ответа, я зову, я кричу, я кличу своих домочадцев, даю им больше имен, чем римляне своим божествам. Наконец Дженни, чей пронзительный голос уже полчаса доносится из кухонной преисподней, удостаивает услышать меня и ответить, но не поднимается по лестнице, и мне приходится надрываться, чтобы с ней поговорить».

Тут он снова закричал благим матом:

— Дженни, где мисс Олдбок?

— Мисс Гризи в комнате у капитана.

— Гм, я так и думал! А где племянница?

— Мисс Мэри готовит капитану чай.

— Гм, я опять так и предполагал! А где Кексон?

— Ушел в город за охотничьим ружьем и собакой капитана.

— А кто же, черт возьми, завьет мне парик, дура ты этакая? Ты что, не знаешь, что сюда скоро после завтрака приедут мисс Уордор и сэр Артур? Как же ты могла отпустить Кексона с таким дурацким поручением?

— Я? А как же я могла ему помешать? Ваша милость не пожелали бы ведь, чтобы я перечила капитану в такое время, когда он помереть может.

— Помереть? — воскликнул испуганный антикварий. — А? В чем дело? Ему стало хуже?

— Да нет, хуже ему вроде не стало. note 123

— Значит, ему лучше. А на что ему здесь собака и ружье? Собака начнет портить мне мебель, воровать из чулана и, наверно, изводить кошку, а из ружья он прострелит кому-нибудь голову. Кажется, баловства с ружьями и пистолетами с него покамест довольно.

Тут мисс Олдбок вошла в гостиную, где антикварий через дверь вел разговор с Дженни, истошно крича ей вниз, на что она вопила ему в ответ.

— Дорогой брат, — сказала старая леди, — ты докричишься до того, что охрипнешь и будешь каркать, как ворона. И хорошо ли так орать, когда в доме больной?

— Честное слово, ваш больной скоро заполонит весь дом. Я остался без завтрака и, кажется, останусь без парика. И, по-видимому, с моей стороны было бы дерзостью сказать, что я голоден или озяб, потому что я могу потревожить больного джентльмена, который лежит за шесть комнат отсюда и чувствует себя достаточно хорошо, чтобы послать за своей собакой и ружьем, хоть и знает, что я ненавижу все эти охотничьи принадлежности с тех пор, как наш старший брат, бедный Уиллиуолд, отправился на тот свет, промочив ноги в Китлфитингском болоте. Но это пустяк, и вскоре мне, наверно, придется тащить эсквайра Гектора на носилках, чтобы он мог удовлетворять свои спортивные наклонности, паля по моим голубям и индюшкам. Впрочем, никаким ferae naturae note 124 еще некоторое время не будет грозить из-за него опасность.

Теперь вошла мисс Мак-Интайр и приступила к своим обычным обязанностям, приготовляя дяде завтрак и действуя необычайно проворно, как всякий, кто берется за дело с опозданием и старается наверстать упущенное время. Но это ей не помогло.

— Смотри, представительница глупого пола, у тебя пиво стоит слишком близко к огню — бутылка лопнет! А хлеб ты, вероятно, решила совсем превратить в уголь, чтобы принести его в виде жертвы всесожжения Юноне. Кажется, этим именем или другим в этом роде, заимствованным из пантеона древних, зовется сука твоего мудрого братца, который, едва к нему вернулся разум, решил сделать ее обитательницей моего дома (за что приношу свою благодарность), где она поможет прочим дамам занимать и развлекать его.

— Дорогой дядя, не сердитесь на бедного спаниеля. Собака осталась на привязи в фейрпортской квартире брата, но дважды обрывала цепь и прибегала сюда. Не могли же мы палкой отгонять преданное животное от двери! Она так скулит, словно знает о постигшем Гектора несчастье, и не отходит от дверей его комнаты.

— Вот как, — удивился дядя, — а мне говорили, что Кексон ушел в Фейрпорт за собакой и ружьем.

— Ничего подобного! — ответила мисс Мак-Интайр. — Нужно было купить бинты, а Гектор попросил Кексона заодно принести и ружье, раз он все равно идет в город.

— Что ж, тогда все это не так уж глупо, если принять во внимание, какая тут куча бабья замешана. Бинты для ухода за раной? А кто будет ухаживать за моим париком? Впрочем, я надеюсь, — продолжал старый холостяк, глядясь в зеркало, — что Дженни постарается придать ему сколько-нибудь приличный вид. А теперь с аппетитом примемся за завтрак. Да, я могу сказать Гектору, как сэр Исаак Ньютон сказал своей собаке Алмазу, когда это животное (ненавижу собак! ) опрокинуло свечу на вычисления, отнявшие у философа двадцать лет труда, и все материалы сгорели: «Алмаз, Алмаз, плохо ты знаешь, какую беду наделал! »

— Уверяю вас, сэр, — отозвалась племянница, — брат вполне понял опрометчивость своего поведения и признает, что мистер Ловел держал себя вполне достойно.

— Много от этого толку, если бедняге пришлось бежать за границу! Я скажу тебе, Мэри: разума Гектора — и еще более — разума женского пола недостаточно, чтобы понять, какой огромный ущерб он нанес современному поколению и потомству. Aureum quidem opus note 125, поэма на такую тему! С примечаниями, освещающими все, что ясно, и все, что темно, и все, что ни темно, ни ясно, но таится в тусклой мгле каледонских древностей! Я заставил бы призадуматься воспевателей кельтов! Фингал, как они самоуверенно называют Фин-Мак-Коула, не устоял бы перед моей критикой и исчез, окутавшись облаком, подобно духу Лоды. Такая возможность едва ли может представиться еще раз старому, седовласому человеку. И под) мать только, что она потеряна из-за дурацкой выходки опрометчивого мальчишки! Но я покоряюсь — да свершится воля небес!

Так антикварий продолжал «бубнить», по выражению его сестры, в течение всего завтрака, и, несмотря на сахар, мед и все блага шотландского утреннего стола, от этих наставлений у слушателей его кусок не шел в горло. Но они хорошо знали его истинный характер, и мисс Гризельда Олдбок в интимных беседах с мисс Ребеккой Блеттергаул говаривала: «Монкбарнс больше лает, чем кусается».

Действительно, мистер Олдбок чрезвычайно страдал, пока его племянник находился в серьезной опасности, но теперь, зная, что здоровье капитана восстанавливается, считал себя вправе громко сетовать на постигшие его, мистера Олдбока, беды и на перерыв в его антикварных работах. Поэтому, в то время как племянница и сестра внимали ему в почтительном молчании, он проявлял свое недовольство воркотней, подобной той, которую мы только что слышали, разражаясь сарказмами против женского пола, солдат, собак и ружей, каковые орудия шума, неурядиц и суматохи, как он их называл, были ему, по его уверениям, крайне ненавистны.

Это желчное словоизвержение внезапно было прервано шумом экипажа за окнами, и тогда мистер Олдбок, стряхнув с себя всю свою хандру, проворно взбежал по одной лестнице и сбежал по другой, ибо оба эти действия были необходимы, чтобы он мог встретить мисс Уордор и ее отца у дверей своего дома.

Последовали сердечные приветствия с обеих сторон. Затем сэр Артур, напомнив о своих прежних запросах через посредство почты и личных гонцов, пожелал получить более подробные сведения о здоровье капитана Мак-Интайра.

— Его здоровье лучше, чем он заслуживает, — был ответ, — лучше, чем он заслуживает, после того как причинил нам столько беспокойства своими необдуманными выходками, ссорами и нарушением божьего мира и королевских законов.

— Молодой джентльмен, — сказал сэр Артур, — был благоразумен. Но он считал, что действует в общих интересах, выясняя личность молодого Ловела, которая показалась ему подозрительной.

— Не более подозрительной, чем он сам, — ответил антикварий, с жаром вступаясь за своего любимца. — Молодой человек был немного легкомыслен и упрям, когда отказался отвечать на дерзкие расспросы Гектора, вот и все! Ловел, сэр Артур, лучше выбирает своих наперсников… Да, мисс Уордор, не бросайте на меня такие взгляды! Это чистая правда. Моей груди доверил он хранить тайную причину своего пребывания в Фейрпорте, и я готов перевернуть небо и землю, чтобы помочь ему в том деле, которому он себя посвятил.

Слушая эту великодушную декларацию из уст старого антиквария, мисс Уордор не раз менялась в лице и едва могла верить своим ушам. Ибо из всех наперсников и поверенных в любовных делах, которые она, естественно, считала предметом тайного сообщения, Олдбок после Эди Охилтри представлялся ей самым странным и непригодным. Она не знала, дивиться ей или сердиться по поводу необычайного стечения обстоятельств, отдавших такую деликатную тайну во власть людей, столь мало способных ее сохранить. Далее — ее страшило, как именно Олдбок заговорит об этом с ее отцом, ибо в подобном намерении с его стороны она не сомневалась. Девушка хорошо знала, что почтенный джентльмен, столь упорный в своих предрассудках, не очень-то считался с чужими, и могла ожидать самого неприятного взрыва после того объяснения, которое между ними произойдет. С глубокой тревогой услышала она поэтому, как ее отец выразил желание поговорить с хозяином дома наедине и как охотно Олдбок поднялся, чтобы проводить гостя в кабинет. Мисс Уордор, оставшись в столовой, старалась поддерживать разговор с монкбарнсскими дамами, но была взволнована, как Макбет, когда, скрывая угрызения нечистой совести, он обменивается с придворными танами замечаниями о буре прошлой ночи, а сам всей душой мучительно ловит первый звук тревоги, которую вот-вот поднимут люди, вошедшие в опочивальню убитого Дункана. Однако беседа двух знатоков старины направилась по руслу, весьма отличному от того, какое предполагала мисс Уордор.

— Мистер Олдбок, — сказал сэр Артур, когда после обязательного обмена церемониями оба они расположились в sanctum sanctorum антиквария, — вас, так хорошо знакомого с моими семейными делами, может быть, удивит вопрос, который я собираюсь вам задать.

— Знаете ли, сэр Артур, если он касается денег, то, к моему большому сожалению, я…

— Он касается денежных дел, мистер Олдбок!

— Право же, сэр Артур, — заговорил опять антикварий, — при нынешнем состоянии денежного рынка и низком курсе ценных бумаг…

— Вы неправильно меня поняли, мистер Олдбок, — произнес баронет. — Я хотел просить у вас совета насчет выгодного помещения крупной суммы денег.

— Черт возьми! — воскликнул удивленный антикварий и, чувствуя, что его невольный возглас не слишком вежлив, поспешил исправить дело, выразив свою радость по поводу того, что сэр Артур располагает значительной суммой, когда ощущается недостаток свободных средств.

— Что же касается способа употребления ваших денег, — продолжал он, помолчав, — то, как я уже говорил, фонды нынче стоят низко, но с землей возможны выгодные сделки. Так не лучше ли вам, сэр Артур, начать с погашения закладных? А вот здесь ваше обязательство по личному займу и три долговые расписки, — продолжал он, доставая из правого ящика шкафа красную записную книжку, самый вид которой после многих прежних обращений к ней был ненавистен баронету. — Вместе с процентами они в общем итоге составляют… дайте прикинуть.

— Около тысячи фунтов, — поспешно договорил за него сэр Артур. — Вы на днях называли мне сумму.

— Но с того времени набежали проценты следующего срока, сэр Артур, и теперь выходит — если в расчет не вкрались ошибки — тысяча сто тринадцать фунтов семь шиллингов пять и три четверти пенса. Но проверьте итог сами.

— Я уверен, что у вас все правильно, дорогой сэр, — сказал баронет, отстраняя рукой книжку, подобно тому как отклоняют старомодную вежливость, когда гостя настойчиво потчуют, а он уже наелся до тошноты, — все совершенно правильно, я в этом уверен, и в течение трех дней или даже раньше вы получите все сполна… я хочу сказать, если вы захотите принять все в слитках.

— В слитках! Вы, вероятно, подразумеваете свинец. Что за чертовщина! Неужели мы наконец наткнулись на жилу? Но что я стану делать с грудой свинца стоимостью свыше тысячи фунтов? Прежние троткозийские аббаты, конечно, могли бы покрыть им крыши церкви и монастыря, но я…

— Под металлом в слитках, — пояснил баронет, — я подразумеваю благородные металлы — золото и серебро.

— А-а! Вот как? Из какого же Эльдорадо будет привезен этот клад?

— Не издалека, — многозначительно произнес сэр Артур. — Кстати сказать, вы можете своими глазами увидеть, как это делается, с одним большим условием…

— В чем же оно состоит? — полюбопытствовал антикварий.

— Видите ли, вы должны будете оказать мне дружеское содействие, ссудив меня суммой в сто фунтов или около того.

Мистер Олдбок, который мысленно уже держал в руках всю сумму долга, притом с процентами, долга, который он давно считал почти безнадежным, был так ошеломлен неожиданной переменой ролей, что мог лишь с горечью и недоумением в голосе повторить, как эхо, слова:

— Ссудить суммой в сто фунтов!

— Да, любезный сэр, — продолжал сэр Артур, — но под самое верное обеспечение — в виде уплаты в течение двух или трех дней.

Воцарилось молчание. То ли отвисшая нижняя челюсть Олдбока еще не вернулась на место, чтобы он мог ответить отказом, то ли его заставляло безмолвствовать любопытство.

— Я не стал бы просить вас о таком одолжении, — продолжал сэр Артур, — если бы не располагал явными доказательствами, что надежды, которыми я хочу с вами поделиться, вполне осуществимы. И смею вас заверить, мистер Олдбок, что, затрагивая так откровенно эту тему, я стремлюсь показать, как я вам доверяю и как ценю все, что вы уже сделали для меня раньше.

Мистер Олдбок заявил о своей признательности, но осторожно воздержался от каких-либо обещаний дальнейшей помощи.

— Мистер Дюстерзивель, — сказал сэр Артур, — открыл…

Тут Олдбок, в глазах которого засверкало негодование, перебил его:

— Сэр Артур, я столько раз предостерегал вас от плутней этого мерзкого шарлатана, что, право, дивлюсь, как вы можете даже упоминать о нем при мне.

— Но выслушайте, выслушайте меня — вам от этого не будет вреда! — в свою очередь, прервал его сэр Артур. — Я буду краток. Дюстерзивель уговорил меня присутствовать при опыте, который он произвел в руинах монастыря святой Руфи. И как вы думаете — что мы там нашли?

— Вероятно, еще один водяной источник, расположение которого мошенник заранее позаботился установить.

— Ничего подобного! Мы нашли сосуд с золотыми и серебряными монетами — вот он!

С этими словами сэр Артур вытащил из кармана большой рог с медной крышкой, содержащий пригоршню монет, главным образом — серебряных, среди которых, впрочем, попадались и золотые. Антикварий с большим любопытством высыпал их на стол, и глаза его заблестели.

— В самом деле! Шотландские, английские и иностранные монеты пятнадцатого и шестнадцатого столетий, и некоторые из них rari… et rariores… etiam rarissimi! note 126 Вот монета с изображением Иакова Пятого в шляпе, единорог Иакова Второго… О, даже золотой тестон королевы Марии, и на нем она сама и дофин. И все это действительно было найдено в руинах святой Руфи?

— Смею вас заверить! Я видел своими глазами.

— Хорошо, — сказал Олдбок, — но вы должны сказать мне, когда это было, где и как.

— На вопрос — когда, отвечу вам, что это было около полуночи в последнее полнолуние; где — я вам уже сказал: в руинах монастыря святой Руфи, а как… что ж, это был ночной эксперимент Дюстерзивеля, которого сопровождал я один.

— Вот как! — отозвался Олдбок. — А какими средствами вы пользовались для обнаружения клада?

— Всего лишь простым окуриванием серой, но только мы избрали час благоприятного расположения планет.

— Простое окуривание серой? Простое одуривание! Расположение планет? Расположение к чепухе! Sapiens dominabitur astris note 127. Дорогой сэр Артур, этот субъект издевается над вами на земле и под землей, превращая вас в какого-то глупца. Он сделал бы с вами то же и в воздухе, если бы случился поблизости, когда вас втаскивали на этот чертов утес Хелкит-хед. Тогда такое превращение в пернатого было бы для вас как нельзя более кстати.

— Очень вам признателен, мистер Олдбок, за такое мнение о моих умственных способностях. Но, я надеюсь, вы мне все же верите, когда я говорю, что я это видел?

— Конечно, сэр Артур, — промолвил антикварий. — Я знаю вас достаточно, чтобы верить вашей искренности, когда вам кажется, будто вы это видели.

— Так вот, мистер Олдбок, — заявил баронет, — как верно то, что над нами есть небо, так я видел своими глазами, что эти монеты были выкопаны в полночь из-под пола в алтаре святой Руфи. А что до Дюстерзивеля, то, хотя этой находкой я обязан его искусству, должен сказать по правде, что едва ли у него хватило бы присутствия духа довести это дело до конца, если бы рядом с ним не было меня.

— А, вот как? — произнес Олдбок таким тоном, к какому прибегают, когда хотят выслушать какую-нибудь историю до конца, прежде чем высказать свои замечания.

— Да, да, — продолжал сэр Артур. — Уверяю вас! Я был все время настороже, и мы вдруг услышали какие-то необычайные звуки, шедшие из глубины руин.

— Скажите, пожалуйста! — проговорил Олдбок. — Их издавал, конечно, спрятавшийся сообщник?

— Ничего подобного, — возразил баронет. — Эти звуки, сверхъестественные и ужасные, все же напоминали те, которые издает человек, когда сильно чихает. Кроме того, мне ясно послышался глубокий вздох. А Дюстерзивель утверждает, что видел дух Пеольфана, Великого Охотника севера (поищите его у вашего Николая Ремигия или Петра Тирака, мистер Олдбок). Дух изобразил, как нюхают табак, с соответствующими последствиями.

— Эти указания, как ни странно, что они получены от такого лица, тем не менее очень подходят ко всему прочему. Как вы видите, сосуд, в котором были монеты, чрезвычайно похож на старинную шотландскую табакерку. Итак, вы устояли, несмотря на этого ужасного чихающего духа?

— Что ж, мне кажется, что человек менее рассудительный и настойчивый мог бы и отступить. Но я не желал стать жертвой обмана и считал, что долг перед семьей обязывает меня сохранить мужество при всех обстоятельствах. Поэтому я прямыми физическими угрозами заставил Дюстерзивеля проделать то, что он собирался. И этот ларчик с золотыми и серебряными монетами — свидетельство его искусства и честности. Прошу вас выбрать отсюда те монеты или медали, которые подошли бы к вашей коллекции.

— О, раз вы так добры, сэр Артур, я с удовольствием отберу кое-что, с условием, что вы позволите мне отметить против вашего счета в моей красной книжке стоимость монет по каталогу Пинкертона…

— Ну нет, — остановил его сэр Артур Уордор. — Я хочу, чтобы вы смотрели на это только как на подарок друга. И менее всего я соглашусь признать оценку вашего любимого Пинкертона, когда он отвергает древние и достойные доверия авторитеты, на которых зиждется, как на почтенных, замшелых столбах, достоверность шотландских древностей.

— Так, так, — подхватил Олдбок, — полагаю, что вы подразумеваете Мейра и Бойса, этих Иахина и Боаза не истории, а подделок и подлогов. И, невзирая на все, что вы мне рассказали, я считаю вашего приятеля Дюстерзивеля таким же фальшивым, как и любого из них.

— Чтобы не поднимать старых споров, мистер Олдбок, — сказал сэр Артур, — я только спрошу вас, почему, если я верю в древнюю историю моей родины, у меня не может быть глаз и ушей, чтобы отмечать современные события, происходящие предо мной?

— Простите меня, сэр Артур, — возразил антикварий, — но я считаю все эти мнимые ужасы, которые разыграл ваш почтенный помощник, всего лишь составной частью его игры в таинственность. Что же касается золотых и серебряных монет, то они относятся к таким разным эпохам и странам, что я никак не могу считать их подлинным кладом, а скорее предполагаю, что они — те же кошельки на столе у законника, к которому приходил Гудибрас:

… положенные напоказ,

Чтоб за ответ неверный на вопрос

Клиент яички золотые нес.

К этому трюку прибегают во всех профессиях, дорогой сэр Артур. Разрешите узнать, во что обошлось вам это открытие?

— Около десяти гиней.

— А получили вы ценность, равную двадцати гинеям в нынешней валюте и составляющую еще вдвое больше для таких дураков, как мы с вами, которые согласны платить за всякие диковинки. Должен признать, что вам для первого раза подбросили соблазнительную приманку. Чего же ваш немец требует теперь для своих дальнейших затей?

— Сто пятьдесят фунтов. Я дал ему третью часть этих денег и полагал, что вы, может быть, поможете мне с остальной суммой.

— Едва ли это было задумано как прощальный удар: он вышел бы недостаточно увесистым. Дюстерзивель, вероятно, даст нам выиграть и на эту ставку, как поступают шулера с новичком-картежником. Сэр Артур, я надеюсь, вы верите, что я хочу вам услужить?

— Безусловно, мистер Олдбок. Я думаю, то доверие, которое я вам оказывал в подобных случаях, не оставляет места для сомнения.

— Хорошо. Тогда позвольте мне поговорить с Дюстерзивелем. Если требуемый аванс может быть употреблен с выгодой для вас, что ж, во имя старых добрососедских отношений я вас не оставлю без денег. Но если, как мне кажется, я смогу добыть вам это сокровище без затраты аванса, я надеюсь, вы не станете возражать.

— Конечно, никаких возражений у меня не может быть.

— Тогда где же сейчас Дюстерзивель?

— Сказать вам правду, он сидит внизу, в моем экипаже. Однако, зная ваше предубеждение против него…

— Благодарение небу, я ни против кого не питаю предубеждения, сэр Артур! Мое порицание вызывают системы, а не отдельные личности. — Он позвонил. — Дженни, мы с сэром Артуром свидетельствуем свое почтение мистеру Дюстерзивелю, который сидит в экипаже сэра Артура, и просим его доставить нам удовольствие побеседовать с ним.

Дженни ушла выполнять поручение. В планы чудотворца отнюдь не входило посвящать мистера Олдбока в мнимую тайну. Он рассчитывал, что сэр Артур получит необходимую ссуду, не объяснял, каким образом она будет использована, и ждал внизу только для того, чтобы как можно скорее завладеть деньгами, ибо предвидел, что его деятельность близится к концу. Но, когда его пригласили в комнату, где находились сэр Артур и мистер Олдбок, он храбро полошился на свое нахальство, а его, как читатель уже мог заметить, Дюстерзивелю от природы было отпущено немало.

ГЛАВА XXIII

… а друг ваш доктор,

Весь в саже, с закопченной бородой,

Наложит столько золота в реторту,

Потом добавит столько сулемы,

Что лопнет хрупкое стекло от жара,

И разлетится все in fumo note 128.

«Алхимик»

— Как ви пошиваете, мой допрый мистер Олденбок? Я надеюсь, что молодой тшентльмен, капитан Мак-Интайр, поправляется? Ах, какое это дурное дело, когда молодые тшентльмены вгоняют друг в друга свинцовые пули.

— Затеи со свинцом вообще часто оканчиваются неудачно, мистер Дюстерзивель! Однако, — продолжал антикварий, — я был рад узнать от моего друга сэра Артура, что вы занялись более прибыльным делом золотоискателя.

— Ах, мистер Олденбок, мой допрый и почтенный покрофитель не долшен был бы касаться этого пустяка. Ибо, хотя я питаю полное доферие к осторошности и скромности допрого мистера Олденбока и полагаюсь на его самые друшеские чувства к сэру Артуру Уордору, все ше — о небо! — это такая тяшелая тайна.

— Боюсь, — более «тяшелая», чем тот металл, который мы с ее помощью добудем, — вставил Олдбок.

— Это полностью зависит от вашего терпения и веры в феликий эксперимент. Если ви присоединитесь к сэру Артуру, который обещал мне сто пятьдесят фунтов — вот, смотрите, шалкая фейрпортская банкнота в пятьдесят фунтов, — и тоше внесете сто пятьдесят в шалких бумажках, ви получите столько чистого золота и серебра, что я и сказать не могу.

— Ничего я вам не внесу. Но послушайте, вы, мистер Дюстерзивель! Предположим, что мы, не тревожа этого самого чихающего духа новыми воскурениями серы, отправимся туда целой партией, под защитой яркого дневного света и нашей чистой совести, и, не пользуясь иными волшебными орудиями, «роме крепких мотыг и лопат, хорошенько разроем из конца в конец весь алтарь в развалинах святой Руфи, чтобы проверить существование клада, избегнув этим всяких дальнейших расходов. Руины принадлежит самому сэру Артуру, так что возражений быть не может. Как вы думаете, не добьемся ли мы успеха таким способом?

— Что ви! Так ви не найдете даше медной монетки. Но сэр Артур поступит как ему угодно. Я показал ему, как возможно, очень возможно добыть для его нушд большую сумму денег. Я показал ему настоящий эксперимент. Если ше он не шелает верить, это, мой допрый мистер Олденбок, для Германа Дюстерзивеля ничего не значит: он только потеряет деньги — и золото и серебро, вот и все!

Сэр Артур Уордор бросил испуганный взгляд на Олдбока, который, несмотря на частое расхождение во мнениях, оказывал — особенно своим личным присутствием — немалое влияние на его чувства. По правде говоря, баронет понимал, хотя он не хотел бы в этом сознаться, что антикварий превосходил его умом. Сэр Артур ценил его дальновидность, проницательность, насмешливость, боялся его иронии и питал немалое доверие к его здравым суждениям. Поэтому он теперь посматривал на него, словно упрашивая тоже поверить чудотворцу. Дюстерзивель увидел, что может потерять добычу, если не сумеет произвести сколько-нибудь благоприятное впечатление на советчика.

— Я знаю, мой допрый мистер Олденбок, что было би напрасно говорить вам о духах и призраках. Но поглядите на этот любопытный рог. Я знаю, что ви разбираетесь в диковинках всех стран и что вам известно, как большой ольденбургский рог, который все еще хранится в Копенгагенском музее, был подарен герцогу Ольденбургскому лесным духом шенского пола. Тут я не мог би обмануть вас, даше если би хотел, потому что ви так хорошо знаете все редкости. Так вот вам и тут рог, полный монет; будь это ящик или шкатулка, я не сказал би ни слова.

— То, что это рог, — сказал Олдбок, — действительно усиливает ваши доводы. Это орудие, созданное природой и поэтому широко употребляемое первобытными племенами, хотя, быть может, еще более широкое метафорическое применение оно находит у народов цивилизованных. А что касается именно этого рога, — продолжал он, вытирая его о рукав, — это любопытная и почтенная старинная вещь, и, несомненно, он должен был оказаться для кого-то рогом изобилия, но для кладоискателя или его покровителя — неясно.

— Я вишу, мистер Олденбок, что ви все так ше недоферчиви. Но я беру на себя смелость утверждать, что монахи знали магистерий.

— Не будем говорить о магистерий, мистер Дюстерзивель, а подумаем немного о магистратах. Известно ли вам, что ваши занятия противоречат законам Шотландии и что оба мы, сэр Артур и я, облечены властью мировых судей?

— Господи помилуй! А какое это имеет отношение ко мне, если я делаю только допро, насколько хватает моих сил?

— Так вот, вы должны знать, когда законодатели отменили жестокие законы против ведовства, никто из них не надеялся сразу искоренить человеческие суеверия, на которые опирались такие бредни, и помешать ловким мошенникам их использовать. Поэтому в своде законов Георга Второго, глава пятая, сказано: всякий, кто будет утверждать, что он, в силу своих познаний в оккультных или иных мнимых науках, может находить потерянные, украденные или спрятанные вещи, будет выставлен у позорного столба, а потом заключен в тюрьму, как обыкновенный обманщик и самозванец.

— И это такой закон? — с некоторым волнением спросил Дюстерзивель.

— Я покажу вам подлинный текст, — ответил антикварий.

— Тогда, тшентльмены, я с вами попрощаюсь, вот и все. Я не хочу стоять у этого вашего столба — долго быть на сфешем воздухе мне вредно. И еще меньше мне нравятся ваши тюрьмы — там совсем нельзя быть на сфешем воздухе.

— Если таковы ваши вкусы, мистер Дюстерзивель, — сказал антикварий, — я советую вам оставаться на месте, потому что я не могу отпустить вас иначе, как в обществе констебля. Кроме того, я думаю, что вы немедленно отправитесь с нами к монастырю святой Руфи и укажете место, где предполагаете найти клад.

— Милосердное небо! Как ви можете, мистер Олденбок, обращаться так со старим другом, который самыми ясными словами говорит вам, что, пойдя туда сейчас, ви не найдете ни клада, ни даше стертого шестипенсовика?

— Однако я хочу, чтобы был проделан эксперимент, и с вами поступят соответственно его успеху, — конечно, с разрешения сэра Артура.

У сэра Артура в течение этого разговора был крайне озабоченный вид. Пользуясь вульгарным, но выразительным словечком, он совершенно обалдел. Упрямое недоверие Олдбока заставило и его сильно заподозрить Дюстерзивеля в обмане, тем более что немец отстаивал свои позиции менее решительно, чем ожидал баронет. И все-таки сэр Артур не хотел полностью отступаться от него.

— Мистер Олдбок, — сказал баронет, — вы не совсем справедливы к мистеру Дюстерзивелю. Он брался найти клад при помощи своего искусства, прибегая к покровительству таинственных существ, определяющих тот планетный час, когда надлежит произвести эксперимент. А вы требуете, чтобы он, под страхом наказания, приступил к делу без той подготовки, которую он считает необходимой для достижения успеха.

— Я этого не говорил. Я только требовал, чтобы он присутствовал во время наших поисков и до этого нас не покидал. Я опасаюсь, как бы у него не оказалось слишком тесной связи с существами, о которых вы говорите, и как бы клад, если он когда-либо был зарыт, не исчез из руин монастыря, прежде чем мы туда доберемся.

— Хорошо, тшентльмены, — угрюмо произнес Дюстерзивель. — Я не стану возрашать против того, чтобы отпрафиться с вами. Но заранее говорю вам, что ви не найдете даше столько, чтобы вам ради этого стоило пройти двадцать шагов от ваших ворот.

— Мы все это хорошенько проверим, — сказал антикварий.

Был подан экипаж баронета, и мисс Уордор сообщили от имени отца, что она должна оставаться в Монкбарнсе до его возвращения из поездки. Молодой леди было несколько трудно примирить это распоряжение с тем разговором, который, по ее предположениям, должен был произойти между сэром Артуром и антикварием; но пока что она была вынуждена пребывать в чрезвычайно неприятном состоянии неизвестности.

Поездка кладоискателей протекала довольно уныло. Дюстерзивель хранил угрюмое молчание, размышляя о своих несбывшихся надеждах и об угрозе наказания. Сэр Артур, чьи золотые сны постепенно развеивались, мрачно взвешивал надвигавшиеся на него со всех сторон тяжкие затруднения. А Олдбок, понимавший, что его вмешательство в дела соседа дает баронету право ожидать от него деятельной и значительной помощи, печально размышлял, насколько ему придется распустить шнурки своего кошелька. Таким образом, каждый из троих был погружен в свои неприятные думы, и едва ли кто-нибудь из них произнес хоть слово, пока они не доехали до «Четырех подков» — вывески маленькой придорожной гостиницы.

Здесь они наняли себе в помощь землекопов, раздобыли необходимые инструменты, и в то время как они занимались этими приготовлениями, к ним неожиданно присоединился старый нищий Эди Охилтри.

— Благослови господи вашу милость, — на манер настоящих нищенских причитаний начал Голубой Плащ. — Да пошлет он вам долгую жизнь. Отрадно мне было услышать, что молодой капитан Мак-Интайр скоро снова будет на ногах. Вспомните про бедного нищего в этот день.

— А, старый приятель! — отозвался антикварий. — Что же ты так долго не показывался в Монкбарнсе после тех злоключений среди скал и волн? Вот тебе на табачок.

Ища свой кошелек, Олдбок заодно вытащил и рог с монетами.

— Ага, вот куда можно бы и положить табачок! — заметил нищий, разглядывая рог. — Э, да это, кажется, мой старый знакомый! Клянусь, что узнал бы эту табакерку среди тысячи. Я носил ее больше года, пока не выменял на вот эту жестяную у старого землекопа и проходчика шахт Джорджа Глена. Очень ему приглянулся мой рог, когда я был в Уидершинзе.

— Вот как! — воскликнул Олдбок. — Значит, ты выменял его у рудокопа? Но я уверен, что ты еще не видел его наполненным такими хорошими вещицами! — И, открыв рог, антикварий показал монеты.

— Честное слово, Монкбарнс, когда рог был моим, в нем никогда не было ничего ценного, если не считать черного табака на шесть пенсов! Но, верно, вы сделаете из него древность, как из многого другого. Эх, хоть бы сделал кто древность из меня! Да нет, многие ценят всякие дрянные кусочки меди, и рога, и железа, а на такого старого деда, их земляка, да еще одной с ним породы, им наплевать!

— Теперь вам нетрудно будет догадаться, чьим любезным услугам вы обязаны успехом той ночи, — заметил Олдбок, поворачиваясь к сэру Артуру. — Проследив этот ваш рог изобилия до одного из рудокопов, мы тем самым очень приблизили его к одному вашему другу. Надеюсь, наши сегодняшние раскопки будут не менее успешны и без больших затрат.

— Куда же вы, Монкбарнс и сэр Артур, отправляетесь нынче со всеми этими мотыгами и лопатами? Наверно, это какая-нибудь ваша затея, Монкбарнс. Может, вы задумали вытащить здешних монахов из их могил и не дать им дождаться Страшного суда? С вашего разрешения я, на всякий случай, пойду за вами и посмотрю, что у вас там будет.

Вскоре все они прибыли к руинам монастыря и, войдя в алтарь, остановились, чтобы обдумать, как действовать дальше. Тем временем антикварий обратился к немцу:

— Прошу вас, мистер Дюстерзивель, подать нам совет. Можем ли мы больше надеяться на успех, если начнем копать с востока на запад или — с запада на восток? Не поможете ли вы нам вашим треугольным фиалом с майской росой или вашим магическим жезлом из орешника? Или вы пожелаете вооружить нас кое-какими трескучими заклинаниями, которые, в случае неудачи нашего дела, могли бы пригодиться, по крайней мере тем из нас, кто не имеет счастья быть холостым, чтобы успокаивать ими расшумевшихся детей?

— Мистер Олденбок, — упрямо проговорил Дюстерзивель, — я уш сказал, что у вас ничего не вийдет. А я, со своей стороны, найду способ отблагодарить вас за все ваши любезности. Будьте уферены!

— Если ваша милость собираетесь вскрыть пол, — заговорил старый Эди, — и пожелаете принять совет бедного старика, я бы начал под той большой плитой, на которой растянулся каменный человек.

— Я, по некоторым соображениям, отношусь к этому плану одобрительно, — сказал баронет.

— Я тоже не возражаю, — согласился и Олдбок. — Ценности нередко прятали именно в могилах усопших. Много примеров этому можно найти у Бартолинуса и других авторов.

Когда могильная плита, та самая, под которой сэр Артур и немец нашли монеты, вновь была сдвинута с места, оказалось, что земля легко поддается лопате.

— Это рытая земля, — сказал Эди. — Ее легко копать. Я знаю, потому как потрудился здесь однажды летом со старым Уилом Уиннетом, церковным сторожем; немало могил довелось мне вырыть на своем веку. Зимой я ушел от него — слишком холодно было работать, а потом пришли Святки, и люди мерли как мухи. Вы же знаете, на Святках могильщикам много дела. Но я никогда в жизни не мог делать тяжелую работу. Так я ушел и оставил Уила, чтоб он вырыл последние жилища для себя и для Эди.

Тем временем работа землекопов значительно продвинулась, и стало видно, что могила, которую они расчищали, первоначально была укреплена со всех четырех сторон стенками из плитняка, образовавшими прямоугольник — вероятно, место для гроба.

— Наши работы стоит продолжить хотя бы из любопытства, — сказал антикварий сэру Артуру. — Интересно, чью это усыпальницу устраивали с такой необычайной тщательностью.

— Герб на щите, — промолвил сэр Артур, вздыхая, — тот же, что и на башне Мистикота, возведенной якобы узурпатором Малколмом. Никто не знает, где он погребен, и в нашей семье существует старинное пророчество, не сулящее нам добра, если могила его будет найдена.

— Я знаю, — сказал нищий. — Еще ребенком я часто слышал:

Если найдется могила, где дремлет Малколм Мистикот,

Земли тогда Нокуиннока кто-то отдаст и возьмет.

Олдбок с очками на носу уже опустился на колени перед надгробной плитой и водил пальцем по замшелым эмблемам на изображении покойного воина.

— Это, безусловно, герб Нокуиннока! — воскликнул он. — И крест-накрест с ним — герб Уордоров.

— Ричард, по прозванию Уордор Красная Рука, — пояснил сэр Артур, — в тысяча сто пятидесятом году от рождества Христова женился на Сибилле Нокуиннок, наследнице саксонской фамилии, после чего замку и поместью было присвоено имя Уордор.

— Совершенно верно, сэр Артур, а вот и перекладина, идущая по диагонали через оба герба на щите, как знак незаконного рождения. Где были наши глаза, не заметившие этого любопытного памятника раньше?

— Нет, где был этот надгробный камень, если он до сих пор не попадался нам на глаза? — заметил Охилтри. — Я знаю эту старую церковь ни много, ни мало шестьдесят лет, и я никогда не видел его раньше, а ведь это не соринка, которой не разглядишь в каше.

Теперь все, напрягая память, силились восстановить прежний вид развалин в этом углу алтаря и сошлись на том, что тут находилась порядочная груда мусора, который нужно было убрать в другое место, чтобы увидеть могилу. Сэр Артур, конечно, мог бы вспомнить, что прошлый раз уже видел памятник, но он был слишком взволнован, чтобы усмотреть в этом обстоятельстве нечто важное.

Пока заинтересованные лица были заняты этими воспоминаниями и их обсуждением, рабочие продолжали копать. Они уже дорылись до глубины около пяти футов. Выбрасывать землю становилось все труднее и труднее, и они понемногу начали уставать.

— Мы уже дошли до глины, — сказал один из них, — и нет ни гроба, ни чего другого. Верно, тут уже побывал кто-то похитрее нас.

С этими словами работник выбрался из ямы.

— Чепуха, малый! — сказал ему Эди, спускаясь на его место. — Дай-ка я попробую заменить старика церковного сторожа. Вы хорошо ищете, да плохо находите.

Очутившись на дне могилы, он с силой ударил сверху вниз мотыгой. Она встретила сопротивление, и он крикнул, как шотландский школьник, когда он что-нибудь находит:

— Ничего я не стану делить пополам: заберу все себе, а соседу не дам!

Всех — от удрученного баронета и до угрюмого заклинателя — обуял дух любопытства. Все столпились вокруг могилы и готовы были соскочить в нее, если бы для них хватило места. Рабочие, которым уже прискучило однообразное и, казалось, безнадежное рытье, теперь снова взялись за свои инструменты и орудовали ими со всем пылом ожидания. Вскоре лопаты со скрипом ударились о твердую деревянную поверхность, которая, после того как с нее была счищена земля, явственно приняла форму ящика, но значительно меньших размеров, чем гроб. Теперь все принялись вытаскивать его из ямы; то и дело раздавались восклицания, подтверждавшие его большой вес и предрекавшие его высокую стоимость. Так оно и оказалось.

Когда ящик был окончательно поднят и с него мотыгой сорвали крышку, сначала показался грубый холщовый покров; под ним была пакля, а под нею — слитки серебра. Дружные возгласы отметили столь удивительное и неожиданное открытие. Баронет возвел глаза к небу и поднял руки, как человек, избавившийся от невыразимого душевного смятения. Антикварий, почти не веривший своим глазам, поднимал один за другим куски серебра. На них не было ни надписи, ни клейма, за исключением одного слитка, по-видимому, испанского происхождения. У Олдбока не возникало сомнений относительно ценности лежавшего перед ним клада. Все же, извлекая по порядку слитки, он осматривал каждый ряд, предполагая, что в нижних слоях металл окажется более низкого качества. Но он не мог заметить никакой разницы и должен был признать, что баронет оказался обладателем серебра на сумму, быть может, около тысячи фунтов стерлингов. Сэр Артур немедленно обещал рабочим хорошее вознаграждение за их труды и начал обдумывать, как доставить нежданное богатство в Нокуиннокский замок. В это время немец, оправившийся от изумления, не меньшего, чем у других присутствующих, подергав баронета за рукав и принеся ему свои скромные поздравления, вдруг обратился к Олдбоку с торжествующим видом:

— Я сказал вам, мой допрый друг, мистер Олденбок, что я искал случая отблагодарить вас за вашу любезность. Не считаете ли ви, что я нашел очень хороший способ выказать свою благодарность?

— Как, мистер Дюстерзивель, вы утверждаете, что тоже приложили руку к нашим успешным поискам? Вы забыли, что наотрез отказались помочь нам своим искусством. Ведь при вас здесь нет вашего оружия, чтобы вести бой, который, по вашим словам, вы выиграли для нас. Вы не воспользовались ни колдовскими чарами, ни магическими знаками, ни талисманами, ни ворожбой, ни кристаллом, ни пентаграммой, ни волшебным зеркалом, ни геометрическими фигурами. Где, почтеннейший, ваши амулеты и абракадабра? Ваш майский папоротник, ваша вербена?

Все ваши жабы, вороны, драконы,

Луна и солнце, философский камень,

Ваш Лато, Азох, Зерних, Гевтарит,

Все ваши зелья, порошки и мази —

Ведь лопнуть можно, их перечисляя!

Ах, драгоценный Бен Джонсон, мир праху твоему! Как ты бичевал шарлатанов твоих дней! И кто мог предвидеть, что они оживут в наши дни!

Ответ заклинателя на эту тираду антиквария мы должны отложить до следующей главы.

ГЛАВА XXIV

Вы здесь приют найдете, и покажут

Вам все богатства властелина нищих.

Но кто изменит, пусть не ждет пощады.

Клоз «Куст нищего»

Немец, решив, по-видимому, утвердиться на выгодных позициях, занятых им благодаря находке, ответил на выпад антиквария с большим апломбом и достоинством:

— Мистер Олденбок, все это, мошет быть, очень остроумно для хорошей комедии, но мне нечего — решительно нечего — сказать людям, которые не ферят своим глазам. Очень верно, что при мне нет никаких принадлешностей моего искусства, и то, что я сегодня сделал, тем более удифительно. Но я попрошу вас, мой уважаемый, допрый и щедрый покрофитель, опустить руку в ваш правый шилетный карман и показать мне то, что ви там найдете.

Сэр Артур последовал этому указанию и вынул небольшую серебряную пластинку, которой он под руководством заклинателя пользовался в прошлый раз.

— Совершенно верно, — произнес сэр Артур, уныло глядя на антиквария. — Это расчерченная и расчисленная астрологическая печать, при помощи которой мы с мистером Дюстерзивелем направляли наши предыдущие поиски.

— Чушь! Чушь, мой дорогой друг! — сказал Олдбок. — Вы слишком умны, чтобы верить во влияние расплющенной полукроны, на которой что-то нацарапано. Поймите, сэр Артур, что, если бы Дюстерзивель сам знал, где находится этот клад, вам не досталось бы в нем ни малейшей доли.

— Сущая правда, ваша милость, — промолвил Эди, не упускавший случая вставить свое слово. — Я думаю, раз мистер Дункерзивель так много сделал, чтобы найти это серебро, следовало бы, уж во всяком случае, пожаловать ему за труды все, что осталось. Ясно, что кто нашел так много, легко разыщет и остальное.

При этом предложении Дюстерзивель стал мрачен, как туча. Ему не улыбалось работать, как выразился Эди, на «свой карман». Но тут нищий отвел его в сторону и шепнул ему несколько слов, которые заклинатель выслушал с большим вниманием.

Тем временем сэр Артур, сердце которого оттаяло от большой удачи, громко сказал:

— Не сердитесь на нашего друга Монкбарнса, мистер Дюстерзивель, а приходите завтра в замок, и я докажу, что благодарен вам за указания, которые вы мне дали. Что же касается пятидесяти «жалких фейрпортских банкнот», как вы их называете, я от души рад предоставить их вам. А ну, друзья, прибейте-ка снова крышку к этому драгоценному ящику!

Однако среди суматохи крышка свалилась в сторону, в кучу хлама или рыхлой земли, которую пришлось удалить из могилы; короче говоря, ее нигде не было видно.

— Ничего, ребята! Закройте ящик брезентом и отнесите в экипаж. Пойдемте, Монкбарнс? Я должен вернуться за мисс Уордор.

— А я надеюсь пообедать в вашем обществе, сэр Артур, и выпить на радостях стакан вина в честь счастливого исхода нашего приключения. Кстати, вам надо написать по поводу этого дела в казначейство, на случай вмешательства высших властей. Раз вы хозяин поместья, легко будет при каких-либо притязаниях с их стороны получить акт на право владения. Надо нам будет подробно об этом поговорить.

— А я особо прошу всех присутствующих о молчании, — объявил, обводя всех взглядом, сэр Артур. Все наклонили головы и обещали, что будут немы.

— Ну, что касается тайны, — сказал Монкбарнс, — то рекомендовать молчание, когда человек десять знакомы с теми обстоятельствами, которые хотят скрыть, это значит лишь надеть на истину маску, так как эта история разлетится по свету в двадцати разных версиях. Но мы-то расскажем казначейскому суду подлинную историю, а это все, что требуется.

— Я, пожалуй, сегодня же дам туда знать, — заметил баронет.

— Могу предложить вашей милости надежного посланца, — сказал Охилтри, — маленького Дэви Мейлсеттера на строптивом пони мясника.

— Мы обсудим этот вопрос по дороге в Монкбарнс, — сказал сэр Артур. — Ребята, — вновь обратился он к рабочим, — ступайте за мной в «Четыре подковы», чтобы я мог записать, как вас зовут. Дюстерзивель, я не приглашаю вас с нами в Монкбарнс, раз вы так расходитесь во взглядах с его хозяином, но не забудьте завтра меня повидать.

Дюстерзивель проворчал что-то в ответ, но можно было разобрать только слова «долг», «мой уважаемый покрофитель» и «явиться к сэру Артуру». После этого баронет и его друг покинули руины в сопровождении слуг и рабочих, которые весело шли за своим нанимателем, предвкушая обещанную награду и виски; заклинатель же в самом мрачном настроении остался у края разверстой могилы.

— Кто мог все это предвидеть? — невольно воскликнул он. — Meine Heiligkeit! note 129 Я слыхал о таких вещах и часто говорил о таких вещах, но, черт возьми, никогда не рассчитывал их увидеть! А ведь стоило мне копнуть землю на два-три фута глупше… Mein Himmel! note 130 Тогда все было бы моим. И насколько больше, чем я мог бы вишать из моего дурака!

Тут немец прекратил свой монолог, ибо, подняв глаза, он встретился взглядом с Эди Охилтри, который не последовал за остальной компанией и стоял по другую сторону могилы, опершись, по обыкновению, на посох. Лицо старика, от природы умное, проницательное и слегка плутоватое, выражало сейчас такое глубокое понимание всего происходящего, что даже прожженный авантюрист Дюстерзивель невольно потупил взор. Но он видел неизбежность объяснения и, собравшись с духом, сразу же принялся нащупывать, что думает нищий о событиях дня.

— Допрый мейстер Эдис Охилтрис…

— Эди Охилтри, и не мейстер, а ваш и короля бедный молельщик, — поправил его Голубой Плащ.

— Ну хорошо, мой допрый Эди, что ш ви думаете обо всем этом?

— А я вот как раз думал, как добры (чтоб не сказать — просты) были вы, отдав двум богатым джентльменам, у которых и земли, и усадьбы, и денег без счету, такой огромный клад серебра (трижды испытанного огнем, как говорится в Писании). Ведь на него вы сами и еще два-три честных человека могли бы жить в довольстве до скончания дней своих.

— Право, Эди, мой честный друг, это очень ферно. Только я не знал, то есть я не был уверен, где мне найти деньги.

— Как? Разве не по вашим советам и указаниям Монкбарнс и нокуиннокский баронет пришли сюда?

— Гм… да, но тут были другие обстоятельства… И я ведь не знал, мой друг, что они найдут клад, хоть и подумал в ту ночь, когда слышал тут такой грохот, и кашель, и чиханье, и вздохи здешних духов, что здесь где-нибудь долшен быть клад, долшен быть металл. Ach, mein Himmel! Этот дух охал и ахал над своими деньгами, как немецкий бургомистр, считая талеры после парадного обеда в Stadthaus note 131.

— Неужели вы, такой знающий человек, верите в подобные вещи? Вот стыд-то.

— Мой друг, — ответил заклинатель, вынужденный обстоятельствами держаться ближе к истине, чем обычно, — я верил в колдовство не больше, чем ви или кто иной, пока сам не услыхал в ту ночь все эти вздохи и стоны и не увидел сегодня их причину — большой сундук, полный мексиканского серебра. Что ше ви прикашете мне думать?

— А что вы дали бы тому, кто помог бы вам найти другой ящик серебра? — спросил Эдн.

— Что бы я дал? .. Mein Himmel! Дал бы целую четверть.

— Видите ли, если бы тайна была в моих руках, — сказал нищий, — я настаивал бы на половине. Правда, я всего лишь нищий оборванец и не мог бы носить серебро или золото на продажу, — ведь можно попасться, — но я нашел бы многих, кто помог бы мне на гораздо лучших условиях.

— Ach, Himmel! Мой допрый друг, что я такое сказал? Ведь я хотел сказать, что ви получите три четверти на свою половину, а мне довольно одной четверти на мою половину.

— Нет, нет, мистер Дустердевил note 132, мы, как братья, разделим добычу поровну. Теперь посмотрите на эту доску, которую я отбросил в сторону, в темный проход, пока Монкбарнс таращил глаза на серебро. Хитрец этот Монкбарнс! Я не хотел, чтобы доска попалась ему на глаза. Вы, наверно, разберете буквы лучше, моего. Я ведь не такой уж ученый, а главное — не приходилось этим заниматься.

С этим скромным признанием своего невежества Охилтри достал из-за колонны крышку от ящика, в котором хранилось сокровище. Эту крышку, сорванную с петель, небрежно отбросили, когда все жаждали поскорее узнать, что скрыто под нею, а потом ее припрятал нищий. На крышке было написано какое-то слово и число. Поплевав на свой рваный голубой платок, Эди стер глину, чтобы надпись выступила яснее. Она была сделана обычным готическим шрифтом.

— Вы можете разобрать ее? — спросил Эди заклинателя.

— S, — прочел философ, уподобляясь ребенку, который трудится над букварем. — S, Т, A, R, С, Н — starch note 133, это — чем пользуются прачки, чтобы воротнички у рубашек были тверше.

— Какое там starch? — повторил за ним Охилтри. — Нет, нет, мистер Дустердевил, вы, может, хороший заклинатель, но плохой грамотей! Тут написано search, да, search — поглядите: букву «е» совершенно ясно видно!

— Так, так! Теперь я вишу. Тут сказано «search, номер один». Mein Himmel, значит, долшен быть и «номер два», мой допрый друг. Ведь «search» на вашем языке значит «искать» и «копать», а это всего лишь «номер один». Честное слово, здесь в лотерейное колесо залошен для вас хороший номер, мой допрый мейстер Охилтрис!

— Что ж, похоже на то. Но мы сейчас не можем копать — лопат нет. Рабочие унесли их, и, может, кого-нибудь пришлют обратно засыпать яму и привести здесь все в порядок. А вы пока немного посидите со мной в лесу. Могу сказать, что ваша милость натолкнулась на единственного человека в этих краях, кто мог бы вам рассказать про Малколма Мистикота и его спрятанное сокровище. Но сперва сотрем буквы, чтобы они не проболтались.

Достав нож, нищий соскоблил буквы настолько, чтобы сделать их совершенно неразличимыми, а потом еще заляпал доску глиной, уничтожив и следы ножа.

Дюстерзивель смотрел на него в молчании, имевшем двоякий смысл.

Разумность и проворство всех движений Эди показывали, что этого старика нелегко перехитрить, а с другой стороны (ибо даже негодяи в известной мере признают личное превосходство), наш заклинатель считал унизительным для себя играть второстепенную роль и делить барыши с таким ничтожным сообщником. Однако алчность победила оскорбленную гордость. Гораздо более мошенник, чем простофиля, он все же не был вполне свободен от тех суеверий, которыми сам пользовался, чтобы надувать других. Однако, привыкнув в таких случаях главенствовать, он считал, что его бесчестит положение коршуна, которому указывает добычу простая ворона. «Ладно, выслушаю его историю до конца, — подумал Дюстерзивель, — а тогда, надо полагать, я сумею подвести итог лучше, чем мне предлагает мейстер Эдис Охилтрис».

Итак, заклинатель, превратившись из учителя оккультных наук в ученика, послушно побрел за Охилтри к «дубу настоятеля», который, как, вероятно, помнит читатель, находился неподалеку от развалин. Здесь немец присел и приготовился слушать.

— Мейстер Дустандснивел note 134, — начал рассказчик, — давно уже я не слыхал об этом деле, потому что хозяева Нокуиннока — и сэр Артур, и его отец, и его дед (чихать мне на всех их! ) — не любили, да и теперь не любят этих толков. Но, вы знаете, в больших домах на кухне часто болтают о том, о чем в залах говорить запрещено. Так вот, и я узнал эту историю от старых слуг. А в наши дни не так-то уж часто услышишь у зимнего очага рассказы о старине, и, я думаю, во всей округе нет человека, кроме меня, да еще самого лэрда, который мог бы это рассказать. Но в Нокуиннокском замке, в той комнате, где хранятся бумаги, есть целая книга об этом, и написана она на пергаменте.

— Так, так! Все это очень хорошо, но, пошалуйста, продолшайте вашу историю, мой допрый друг, — поторопил его Дюстерзивель.

— Ну, видите ли, — продолжал нищий, — это было время, когда землю рвали и терзали по всей стране, когда каждый стоял за себя, а бог за всех. Тогда никто не оставался без земли, если хватало сил ее отбить, и никто не мог удержать землю, если сил не было. Кто сильнее, тот и прав. И так было во всей нашей восточной стороне и, наверно, во всей Шотландии.

В эти дни и появился в наших краях Ричард Уордор, первый, кто здесь носил это имя. С тех пор много их было. Почти все они, как и тот, кого называли Дьявол в латах, спят в руинах. Это было надменное, жестокое племя, но большие храбрецы, готовые драться за свое отечество. Да благословит их господь, — заметьте, в этом пожелании нет ничего папистского! Их называли норманскими Уордорами, потому что они пришли сюда с юга. Так вот, этот Ричард, которого прозвали Красная Рука, сговорился с тогдашним старым Нокуинноком — а Нокуинноки жили здесь издавна — и посватался к его единственной дочке, которой должны были достаться замок и земли. Девица очень противилась (те, кто рассказывал мне об этом, называли ее Сибиллой Нокуиннок), очень ей не хотелось выходить за него, потому что она чересчур близко сдружилась со своим двоюродным братом, которого ее отец терпеть не мог. Так и вышло, что, пробыв замужем за сэром Ричардом всего четыре месяца, — а выйти-то ей все-таки пришлось, — она, хочешь не хочешь, подарила ему отличного мальчугана. Поднялся такой шум, что небу жарко стало. «Сжечь ее! Зарезать! » — кричали все. Однако все обошлось, и ребенка отослали на воспитание куда-то в горы, и вырос он великолепным парнем, как многие, кто является на свет без дозволения. А сэр Ричард Красная Рука потом имел своего собственного отпрыска, и все было тихо-мирно, пока он не уснул в земле. И тогда спустился с гор Малколм Мистикот (сэр Артур говорит, что его правильнее было бы называть Misbegot note 135, но так уж его называли те, от кого я слыхал эту стародавнюю повесть). Сошел, значит, с гор этот сын любви Мистикот, а с ним — отряд длинноногих горцев, готовых на всякое темное дело, и объявил он, что замок и земли принадлежат ему, как старшему сыну матери, и выгнал Уордоров из насиженного гнезда. Была драка, пролилась кровь, потому что часть соседей поддержала одну сторону, а часть — другую. Но Малколм в конце концов одержал верх, и захватил замок Нокуиннок, и укрепил его, и построил ту большую башню, которую по сей день зовут башней Мисти-кота.

— Мой допрый друг, старый мейстер Эдис Охилтрис, — прервал его немец, — все это похоже на длинные истории про баронов с родословной в шестнадцать колен, которые рассказывают у меня на родине. Но я предпочел бы услишать про золото и серебро!

— А вот, видите ли, — продолжал нищий, — этому Малколму сильно помогал его дядя, брат отца, который был настоятелем монастыря святой Руфи. И они вдвоем собрали большое богатство, чтобы обеспечить дальнейших наследников нокуиннокских земель. Говорят, что монахи в те дни знали способ множить металлы. Правда это или нет, но они были очень богаты. Наконец дошло до того, что молодой Уордор, сын Красной Руки, вызвал Мистикота биться с ним на арене. Только это была не арена, а просто огороженное место, где они должны были сражаться, как боевые петухи. Мистикот был побежден, и жизнь его была в руках брата, но тот не захотел предать его смерти, потому что кровь Нокуиннока текла в жилах обоих. После этого Малколма заставили постричься в монахи, и он скоро умер в здешнем монастыре — от досады и злобы. Никто так и не узнал, где его дядя-настоятель схоронил его и что сделал с его золотом и серебром, потому что он опирался на права святой церкви и никому не давал отчета. Но по нашей округе ходит пророчество, что, когда найдут могилу Мистикота, поместье Нокуиннока будет «отдано и взято».

— Ах, мой допрый старый друг мейстер Эдис, это легко мошет случиться, если сэр Артур станет ссориться со своими допрыми друзьями в угоду мистеру Олденбоку. Так ви думаете, что это серебро принадлешало допрому мистеру Малколму Мистикоту?

— Не сомневаюсь в этом, мистер Дустердевил.

— И ви верите, что здесь есть еще?

— Ну конечно! Как же иначе? «Search, номер один». Это значит: ищите и найдете номер два. Кроме того, в этом ящике было только серебро, а я слыхал, что часть клада состояла из червонного золота.

— Тогда, мой допрый друг, — воскликнул немец, поспешно вскакивая на ноги, — почему би нам не приступить сейчас ше к этому маленькому делу?

— По двум веским причинам, — по-прежнему спокойно сидя, ответил нищий. — Во-первых, как я уже сказал, нам нечем копать: мотыги-то и лопаты унесли. А во-вторых, пока светло, сюда будут приходить зеваки, глазеть на яму. Потом и лэрд может прислать кого-нибудь ее засыпать, так что, как ни вертись, нас сцапают. А вот, если вы хотите встретиться со мной в полночь и захватите с собой потайной фонарь, я приготовлю лопаты, и мы вдвоем спокойно поработаем, так что никто и знать не будет.

— Но… но… мой допрый друг, — возразил Дюстерзивель, у которого даже блестящие надежды, вызванные рассказом Эди, не могли полностью стереть воспоминаний о прежнем ночном приключении, — не так хорошо и не так безопасно приходить среди ночи к могиле допрого мейстера Мистикота. Ви забыли, что я слышал здесь вздохи и стоны духов. Уферяю вас, они нам помешают.

— Если вы боитесь духов, — холодно ответил нищий, — я проделаю работу один и принесу вашу долю, куда укажете.

— Нет… нет… мой префосходный старый мейстер Эдис! Слишком много для вас хлопот. Я не согласен. Я приду сам. И это будет лучше всего. Ведь это я, Герман Дюстерзивель, открыл могилу мейстера Мистикота, когда искал, куда бы сунуть шутки ради несколько шалких монет, чтобы подстроить маленький трюк моему дорогому сэру Артуру. Я затеял это, конечно, только для потехи. Да, так вот, убрав там в сторону кучу этого — как его? — хлама, я и уфидел собственный памятник мистера Мистикота. Похоже на то, что он хотел сделать меня своим наследником. Поэтому нефешливо было би мне не явиться самому за своим наследством.

— Стало быть, в двенадцать часов, — сказал нищий, — мы встретимся под этим деревом. Я сейчас посторожу немного и позабочусь, чтобы никто не трогал могилу; для этого, мне достаточно сказать, что лэрд не велел. Потом поужинаю у лесника Рингана — до него недалеко — и лягу спать у него в сарае. А ночью тихонько выйду и вовремя буду на месте.

— Так и сделаем, мой допрый мейстер Эдис, и встретимся на этом самом месте, а там пусть духи стонут и чихают, сколько им угодно!

Он пожал старику руку, и с этим обоюдным залогом верности соглашению они на время расстались.

ГЛАВА XXV

… порастряси-ка кошельки

Аббатов-скопидомов и свободу

Дай ангелам плененным…

Ни колокол, ни книга, ни свеча

Мне золото добыть не помешают.

«Король Джон»

Ночь выдалась бурная и ветреная. То и дело начинался проливной дождь.

— Эх, друзья мои, — сказал старый нищий, располагаясь с подветренной стороны огромного дуба, чтобы подождать своего компаньона. — Эх, друзья мои, как удивительно и непонятно устроен человек! Достаточно, чтобы впереди блеснуло богатство, и этот Дустердевил тащится сюда в полночь под таким ветром и дождем! А я-то разве не глупее еще во сто крат, что торчу здесь и жду его?

Высказав эти мудрые соображения, он плотнее запахнулся в плащ и устремил глаза на луну, катившуюся по небу среди бурных и мрачных туч, которыми ветер время от времени закрывал ее бледный лик. Печальные и неверные лучи, пробивавшиеся сквозь дрожащий сумрак, освещали растрескавшиеся арки и стрельчатые окна старого здания, на миг ясно показывая все их изъяны и тотчас же снова превращая их в темную, неразличимую, расплывчатую массу. Озерцо тоже получало свою долю этих беглых белесых лучей. Его воды были покрыты рябью, они побелели и волновались под ветром. Когда тучи, скользя, скрывали луну, эти воды напоминали о себе только угрюмым бормотанием и плеском волн о берег. При каждом новом порыве бури, проносившемся над узкой лощиной, лесная прогалина повторяла глубокие стоны, которыми деревья отвечали на свист вихря. Когда же ветер улетал дальше, слышался слабый, замирающий шепот, подобный вздохам измученного преступника после того, как затихли первые муки его пытки. Этих звуков было достаточно, чтобы привести суеверного человека в то состояние ужаса, в котором он так часто пребывает, которого боится и которое все же любит. Однако такие чувства были чужды натуре Охилтри. Воображение перенесло его в годы молодости.

«Я, бывало, стоял на часах, — сказал он себе, — в Германии и в Америке и в худшие ночи, чем эта, да к тому же еще зная, что в чаще прячется десяток вражеских стрелков. Но я не забывал своего долга, и никто не заставал Эди спящим».

Бормоча эти слова, он непроизвольно поднял свой верный посох к плечу, как ружье часового, и, услышав приближавшиеся к дереву шаги, крикнул тоном, больше подходившим к его воинским воспоминаниям, чем к нынешнему положению:

— Стой! Кто идет?

— Черт побери, мой допрый Эдис! — ответил Дюстерзивель. — Почему ви говорите громко, как… часовщик… я хочу сказать — часовой?

— Просто потому, что я в эту минуту и считал себя часовым, — ответил нищий. — Кругом тьма кромешная. Вы принесли фонарь и мешок для денег?

— Ну да, ну да, мой допрый друг, — сказал немец. — Вот они — пара, как ви их называете, чересседельных мешков: одна сторона будет для вас, другая — для меня. Я сам навьючу их на лошадь, чтоби вам, старому человеку, не было хлопот.

— Значит, у вас тут и лошадь? — спросил Эди Охилтри.

— Да, да, мой друг, она привязана там у ограды, — ответил заклинатель.

— Еще слово к нашему уговору: моей доли не будет на спине вашей лошади.

— Как? Чего ше ви боитесь? — спросил немец.

— Да потерять из виду коня, седока и деньги, — ответил Эди.

— Ви знаете, что этак ви исобрашаете тшентльмена большим мошенником?

— Многие джентльмены, — ответил Охилтри, — сами изображают себя мошенниками. Но к чему нам ссориться? Если вы хотите приступать к делу, приступайте! А не то я пойду к Рингану Эйквуду на его теплый сеновал, с которым я расстался без всякой охоты, и положу мотыгу и лопату на место.

Дюстерзивель колебался, соображая, не отпустить ли ему Эди и не завладеть ли безраздельно всем ожидаемым богатством. Однако отсутствие инструментов, неуверенность в том, сможет ли он, даже при их наличии, расчистить могилу достаточно глубоко без чьей-либо помощи, а главное — связанный с впечатлениями той, другой ночи страх перед мрачными тайнами могилы Мистикота, — все это убедило мошенника, что подобная попытка была бы рискованной. Сгорая от злобы и нетерпения, он все же постарался принять свой обычный вкрадчивый тон, стал просить «своего допрого друга мейстера Эдиса Охилтриса» пройти вперед и заверил его в своем согласии на все, что может предложить его «такой замечательный друг».

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Эди. — Не запутайтесь ногами в высокой траве и не ступайте на разбросанные здесь камни. Прикройте-ка фонарь полой, не то его ветром задует. К тому же иногда и месяц проглядывает.

С этими словами старый Эди, за которым по пятам следовал заклинатель, направился к развалинам, но вдруг остановился.

— Вы ученый человек, мистер Дустердевил, и знаете много чудес природы. Так вот, скажите: верите ли вы в привидения и духов, которые ходят по земле? Верите или нет?

— Что ви, допрый мейстер Эдис, — укоризненно зашептал Дюстерзивель. — Неушели это подходящее время и место, чтоби задафать такие вопросы?

— Да, и время и место подходящие, мистер Дустандшовел note 136. Прямо скажу: поговаривают, что здесь бродит старый Мистикот. А нынче ночь не слишком приятная для встречи с ним. Как знать, понравится ли ему то, зачем мы пришли на его могилу?

— Alle guten Geister… — пробормотал немец, но голос его задрожал и он не договорил заклинания. — Я хотел би, чтоби ви так не говорили, мейстер Эдис, потому что после всего услышанного мною в ту ночь я сильно верю…

— Ну, а я, — воскликнул Охилтри, вступив в алтарь и с вызывающим видом взмахнув рукой, — я и пальцем не шевельну, чтобы помешать ему явиться хоть сию минуту. Он-то ведь только дух без плоти, а мы духи во плоти!

— Ради состателя, — простонал Дюстерзивель, — ничего не говорите ни о тех, кто существует, ни о тех, кто не существует!

— Ладно, — согласился нищий, отодвигая створку фонаря. — Вот камень, и, дух там или не дух, а я вот хочу забраться малость поглубже в могилку.

И он спрыгнул в яму, из которой этим утром был извлечен драгоценный ящик. Сделав несколько взмахов лопатой, он устал или сделал вид, что устал, и обратился к своему компаньону:

— Я стар и не могу работать в полную силу. Но мы должны помогать друг другу, сосед. Теперь, пожалуй, и вам пора спуститься сюда да маленько поработать. Покопайте-ка немного да выбросьте наверх землю, а потом я вас сменю.

Дюстерзивель занял место, покинутое нищим, и пустился работать со всем усердием вспыхнувшей алчности. К ней примешивалось настойчивое стремление поскорее покончить со всем этим делом и убраться подальше — стремление, естественное для натуры жадной, подозрительной и трусливой.

А Эди, со всеми удобствами расположившись у края ямы, ограничивался тем, что понуждал своего сообщника работать усерднее.

— Вот уж, в самом деле, мало кто работал за этакую поденную плату! Пусть новый ящик будет хоть в одну десятую ящика номер один. Но, если там будет полно золота вместо серебра, стоить он будет вдвое больше. Погляжу я, вы так споро работаете мотыгой и лопатой, словно родились землекопом. Этак вы можете, чего доброго, зарабатывать добрые полкроны в день. Ноги береги! — И он толкнул довольно большой камень, который заклинатель только что с трудом выбросил из ямы и который Эди теперь сбросил обратно, нанеся тем самым немалый ущерб конечностям своего сообщника.

Подгоняемый нищим, Дюстерзивель надсаживался и напрягал все силы, разбивая камни и затвердевшую глину. Он работал как лошадь и мысленно разражался немецкими проклятиями. Но как только с его уст срывалось непозволительное словцо, Эди сейчас же изменял прицел:

— Эй, вы там, не ругайтесь, не ругайтесь! Кто его знает, кто нас слушает! Ох! Боже всемилостивый, да что это там? Фу, да это просто ветка плюща на стене от ветра колышется. А когда туда светила луна, мне почудилась рука мертвеца со свечой. Я думал, это сам Мистикот. Но ничего! Давайте, работайте, выбрасывайте землю подальше. Нет, вы работничек отменный, могильщик не хуже самого Уила Уиннета! Чего же вы вдруг остановились? Удача-то, поди, совсем рядом.

— Хватит! — с досадой воскликнул разочарованный немец. — Я дошел до скалы, на которой стоят эти проклятые — прости господи! — развалины.

— Ну что вы, — сказал нищий, — похоже, что это просто большая плита, положенная, чтобы прикрыть золото. Берите-ка мотыгу да хватите хорошенько, и, черт ее дери, наверняка расколете этот камень. Ага, вот это дело! Смотри-ка, у него сила, как у Уоллеса!

Поощряемый понуканиями Эди, заклинатель нанес по камню два или три отчаянных удара и, хоть не расколол того, по чему бил, — это оказалось, как и предполагал немец, сплошная скала, — зато сломал инструмент, который отлетел и ушиб ему обе руки.

— Ура, ребята! Вот вам и рингановская мотыга! — завопил Эди. — Позор фейрпортцам! Продавать такие хлипкие штучки! Двиньте-ка еще разик лопатой — ну-ка, мистер Дустердевил!

Заклинатель молча выкарабкался из ямы, глубина которой достигала теперь шести футов, и голосом, дрожавшим от гнева, обратился к своему компаньону:

— Знаете ли ви, мейстер Эдис Охилтрис, с кем ви посфоляете себе все эти шуточки?

— Да, с болтуном, мистер Дустердевил! Таким я знаю вас уже не первый день. Но тут мне совсем не до шуток. Я давно хочу увидеть наше сокровище. Нам уже пора бы наполнить обе половины этого мешка. Хватит нам его, чтобы все упрятать?

— Смотри, ти, подлый старик! — выкрикнул разъяренный философ. — Если ти только попробуешь снофа истефаться надо мной, я тебе раскрою череп вот этой лопатой!

— А что в это время будут делать мои руки и посох? — самым беззаботным тоном спросил Эди. — Потише, мистер Дустердевил, не для того я так долго прожил на белом свете, чтобы меня выкинули из него лопатой. И чего вы так наскакиваете на ваших друзей? Бьюсь об заклад, что я в одну минуту найду сокровище!

— Клянусь вам, — пригрозил заклинатель, теперь уже полный подозрений, — если ви сыграете со мной еще одну шутку, я изобью вас, мейстер Эдис!

— Нет, только послушайте его! — сказал Охилтри. — Он знает, как заставить человека искать клад! Наверно, его самого так учили!

При таком обидном предположении, содержавшем явный намек на недавнюю сцену между немцем и сэром Артуром, философ потерял последние остатки терпения и, будучи человеком бурных страстей, замахнулся рукояткой сломанной мотыги над головой старика. Удар, по всей вероятности, оказался бы смертельным, если бы тот, против кого он был направлен, не воскликнул твердым и суровым голосом:

— Какой стыд! Неужто земля и небо потерпят, чтобы вы убили старого человека? Да я вам в отцы гожусь! Оглянитесь!

Дюстерзивель инстинктивно обернулся и, к своему крайнему изумлению, увидел высокую темную фигуру, стоявшую у него за спиной. Привидение не дало ему времени произнести заклинание или принять какие-нибудь меры, а мгновенно прибегло к voie de fait note 137 и угостило мудреца тремя или четырьмя столь основательными подзатыльниками, что он свалился и несколько минут оставался без сознания, скованный оцепенением и страхом. Когда заклинатель пришел в себя, он уже был один в разрушенном алтаре и лежал на мягкой сырой земле, выброшенной из могилы Мистикота. Он приподнялся со смешанным чувством гнева, боли и ужаса и, лишь посидев несколько минут, мог настолько собраться с мыслями, чтобы хоть вспомнить, как и зачем он сюда попал. Когда к нему возвратилась память, он уже почти не сомневался, что приманка, посредством которой старый Охилтри завлек его в это уединенное место, насмешки, которыми тот вызвал ссору, и мгновенная помощь, приведшая столкновение к такой развязке, — все это были части плана, задуманного для того, чтобы навлечь на него, Германа Дюстерзивеля, беду и позор. Ему трудно было предположить, что своим утомлением, тревогой и перенесенными побоями он обязан коварству одного лишь Эди Охилтри, и он пришел к выводу, что нищий просто выполнял роль, предписанную ему каким-то более значительным лицом. Его подозрения падали то на Олдбока, а то и на сэра Артура Уордора. Первый не трудился скрывать сильную неприязнь к нему, второму же Дюстерзивель нанес серьезный ущерб. И, хотя он полагал, что сэр Артур сам не знает, насколько расстроены его дела, все же, вероятно, он постиг истину в достаточной мере, чтобы пожелать отомстить. Во всяком случае, Охилтри намекнул на одно обстоятельство, которое заклинатель имел все основания считать известным только сэру Артуру и ему самому. Откуда же, как не от сэра Артура, узнал о нем Эди? Далее, речи Олдбока свидетельствовали о его убежденности в мошеннических намерениях Дюстерзивеля, а сэр Артур слушал все это и, если защищал немца, то очень вяло. Наконец, способ мести, избранный, по мнению Дюстерзивеля, баронетом, не расходился с практикой других стран, с которой заклинатель был лучше знаком, чем с нравами Северной Британии. Для него, как и для многих дурных людей, заподозрить обиду — значило тут же замыслить и мщение. И, еще не твердо держась на ногах, Дюстерзивель мысленно поклялся разорить своего благодетеля, а для этого он, к несчастью, имел достаточно возможностей.

Однако, хотя планы мести и всплывали в голове немца, сейчас не время было предаваться подобным размышлениям. Час, место, его собственное положение и вероятная близость его обидчиков заставили авантюриста прежде всего позаботиться о безопасности. Фонарь, отброшенный прочь во время стычки, уже погас. Ветер, который раньше так громко завывал в боковых приделах разрушенного храма, теперь почти стих, зато дождь лил вовсю. Луна совсем скрылась, и хотя Дюстерзивель был уже более или менее знаком с местом и знал, что ему надо добраться до восточной двери алтаря, мысли в голове у него так путались, что прошло еще несколько минут, прежде чем он мог определить, в каком направлении искать выход из руин. Пока он находился в такой растерянности, голос суеверия, ободренный темнотой и нечистой совестью немца, вновь заговорил в его расстроенном воображении.

— А, чепуха! — храбро увещевал он себя. — Все это вздор и обман. Черт! Неужто этот твердолобый шотландский баронет, которого я пять лет водил за нос, перехитрит Германа Дюстерзивеля?

В ту минуту, когда он пришел к этому выводу, произошло нечто, сильно потрясшее посылки, на которых этот вывод зиждился. Среди меланхолических вздохов замиравшего ветра и плеска дождевых капель, падавших на листья и камни, зазвучало — и, по-видимому, на небольшом расстоянии от слушателя — пение, такое печальное и строгое, словно отлетевшие души клириков, некогда обитавших в ныне покинутых руинах, оплакивали безлюдье и запустение, воцарившиеся в их священных приделах. Дюстерзивель уже поднялся на ноги и пробирался ощупью вдоль стены. При этих новых звуках он остановился как вкопанный. Все его чувства в этот миг как бы сосредоточились в слухе и все единодушно докладывали ему, что глухой, заунывный и протяжный напев был церковной музыкой, сопровождавшей торжественную панихиду по обряду римской церкви. Почему пели в таком уединенном месте и кто были певчие — все эти вопросы перепуганное воображение заклинателя, населенное такими образами немецкого суеверия, как русалки, лесные цари, оборотни, домовые, духи черные и белые, синие и серые, даже не пыталось разрешить.

Вскоре в исследовании нового явления приняло участие еще одно из пяти чувств Дюстерзивеля. В конце поперечного нефа церкви, за несколькими ведущими вниз ступенями, находилась небольшая дверь, забранная железной решеткой. Насколько помнил заклинатель, за ней был невысокий сводчатый зал — бывшая ризница. Взглянув в сторону, откуда доносились звуки, он заметил, что сквозь прутья решетки проникают, падая на ступени, яркие отблески красного света. Одно мгновение Дюстерзивель колебался, не зная, что делать. Потом, исполнясь отчаянной решимости, двинулся по проходу к месту, откуда исходил свет.

Подбадривая себя крестным знамением и всеми заклинаниями, какие могла подсказать ему память, немец подвигался к решетке, чтобы, оставаясь невидимым, наблюдать за тем, что происходило внутри сводчатого помещения. Когда он робкими и неуверенными шагами приблизился к двери, пение после нескольких унылых и протяжных аккордов стихло и сменилось глубоким безмолвием. За решеткой открылось удивительное зрелище внутри ризницы. Посередине зияла открытая могила с четырьмя светильниками, высотой около шести футов, по углам. На досках сбоку от могилы стояли носилки, и на них лежал закутанный в саван труп со сложенными на груди руками, по-видимому, готовый к погребению. Священник в епитрахили и ризе держал перед собой раскрытый молитвенник, другая духовная особа в церковном облачении — кропильницу со святой водой, а двое мальчиков в белых стихарях — кадила с благовониями. Отдельно от других и ближе всех к гробу стоял мужчина в глубоком трауре, фигура которого некогда была высокой и властной, а теперь согнулась под бременем лет и недугов. Таковы были главные действующие лица этой сцены. На некотором расстоянии виднелось несколько мужчин и женщин, закутанных в длинные траурные плащи, а еще дальше от тела, у стен, неподвижно вытянулись в ряд другие фигуры, в таких же мрачных одеяниях, и у к